– Многие полагают, что сдавать квартиры императорским чиновникам – это почетно и достойно. Однако дело обстоит совсем наоборот.
Императорский чиновник с декретом в руке может однажды постучаться в любую дверь и объявить владельцу, что с этого момента квартира переходит в его распоряжение. Владелец и его семья должны либо смириться с совместным проживанием, либо выехать в кратчайшие сроки. Если владелец откажется, то его квартира, или мастерская, или же вообще весь дом, принадлежащий ему, изымается в приказном порядке. В таком случае ему без переговоров с императорской казной выплачивается до смешного мизерная арендная плата. Если же придворный сановник не будет доволен, то он может не использовать изъятую квартиру сам, а продолжать сдавать ее другим людям.
– И это позволено? – спросил аббат Мелани.
– Конечно, нет. Однако при императорском дворе все возможно, – ухмыльнулся Симонис.
Несчастный владелец квартиры, таким образом, вынужден будет наблюдать за тем, как неизвестные вламываются в его комнаты, забирают мебель, выбивают двери и окна, а потом сдают их ничтожной черни. Наконец, красивая квартира превращается в вонючую дыру, где совершаются самые различные сделки, включая проституцию, и иногда даже происходят убийства. Бывали случаи, когда владельцы, поскольку они были слишком неряшливы, чтобы пользоваться камином, разжигали костер на деревянном полу, и квартира сгорала дотла. А вечно погрязшая в долгах императорская казна тем временем забывала выплачивать арендную плату. А если владелец протестовал? Тогда придворный чиновник, согласно древнему обычаю, мог закидать его камнями.
– Этот скверный обычай распространился до такой степени, – добавил мой подмастерье, – что иногда сами императоры вмешиваются и вышвыривают «оккупантов». Фердинанд I приказал очистить целый дом рядом со своей резиденцией, поскольку чиновники, которые жили там, вечно были пьяны и кричали так громко, что мешали заседанию придворного совета, они были настолько небрежны в обращении с печами и каминами, что могли спалить дом, а вместе с ним и резиденцию.
– И какое все это имеет отношение к Опалинскому? – спросил я, когда выслушал все объяснение.
– Все очень просто: он подрабатывает маклером для поднайма.
– Ты же сказал, что это противозаконно?
– Конечно. Дело не совсем безопасное: к примеру, если у владельца квартиры есть друг при дворе и он решает отомстить чиновнику, который лишил его собственности, или, допустим, маклеру. Опалинский привык к риску. Нужно признать, он действительно мужественный поляк. Только теперь, когда такое случилось с Коломаном, я впервые видел его таким расстроенным.
Когда мы прибыли в Нойгебау, нас встретило яркое сверкание камня, из которого он был выложен. Словно добрый сын хотел бы я показать Атто, если бы он не лишился зрения, величественное творение Максимилиана II, его сады, большие пруды, башни, сераль диких животных, бескрайние просторы, которыми можно наслаждаться, и лоджии на северной стороне дворца. Прежде чем отправиться в Место Без Имени, я в общих чертах описал аббату Мелани его сокровища и историю, чтобы он имел хоть какое-то представление о том месте, в котором окажется, об этом саде воспоминаний, где время застыло между трагическим прошлым Максимилиана и не менее мрачным настоящим молодого Иосифа. Я кратко обрисовал ему борьбу Максимилиана с турками, о возникновении Нойгебау как пародии на палаточный городок Сулеймана Великолепного, о трагической смерти императора и заговорах против него. Конечно, я умолчал о мелочи, которой все равно никто не поверил бы: о Летающем корабле и его волшебной силе, свидетелями которой стали мы с Симонисом.
Атто с величайшим интересом выслушал мой рассказ об истории Места Без Имени, кивал, когда речь шла об известных ему вещах, а по поводу нового для него молчал.
Великолепие этого места, узреть которое мешали ему слепы J глаза, описать я, к сожалению, в своем убогом рассказе был не в силах, и я знал – или, по крайней мере, мне так казалось, – что это очень печалит его, поскольку является еще одним доказательством его окончательного поражения. Двадцать восемь лет назад я познакомился с ним как с любознательным и любопытным человеком, которого манит любая тайна и который в свободное время даже занимался сочинением путеводителя по Риму, чтобы удовлетворить свою жажду творчества и новых знаний. А теперь тело подвело его, все его внутреннее достояние стало рабом обстоятельств; любопытство вынуждено было уступить место отчаянию, поспешность – терпению, знания – невежеству. Атто никогда не увидеть Нойгебау.