По центру замка проходила длинная галерея с куполообразным потолком, освещенная низкими широкими окнами, выходившими на северную сторону.
– Здесь Максимилиан хотел устроить антикварий, свое собрание диковинных вещей. Стены он хотел украсить вазами, статуями, гобеленами и оружием, – пояснил Симонис.
Но то, что предстало перед нашим взором, было всего лишь каменным коридором с голыми стенами, приветливый вид которому придавал только куполообразный потолок. Казалось, от каждого камня исходит печаль по несбывшейся судьбе этого места.
– Вы слышали это? – голос аббата Мелани оторвал меня от размышлений.
– Что? – спросил Симонис.
– Четыре раза. Это повторилось четыре раза.
– Странный звук, не правда ли? – сказал я, вспоминая своеобразный звук, нечто среднее между звонкой трубой и барабаном, который слышал в лоджии.
– Не звук, вибрация. Похоже на пушечный выстрел, только без звука.
Мы с Симонисом переглянулись. Нас не удивило то, что Атто услышал что-то, что не слышали мы. У слепых очень острый слух, это всем известно. Однако с тем же успехом это можно было принять за странности восприятия взбалмошного старика.
Мы оказались в центре подвального этажа. Точно над нашими головами находился главный вход в замок. Там, где стояли мы, разделялись две лестницы, которые вели наверх. В конце их находились двери, выходившие на заднюю сторону Нойгебау. Оттуда можно было увидеть сады и большой пруд для рыбы на севере и почти бесконечную панораму расположенных за замком лесов и полей.
Когда этот краткий осмотр был завершен, мы опять вернулись в центр подвального этажа. Однако едва мы начали осмотр западного крыла, с его южной стены, как странный феномен проявился снова.
– Вы слышали? – обеспокоенно спросил Атто.
На этот раз я что-то услышал. Глухой гул над нами и вокруг нас, словно заглушённый грохот огромных литавр. Симонис не услышал ничего.
– Мы должны закончить работу, – несколько раздраженно сказал мой помощник, потому что недостаточно сильно навострил уши.
– Ты прав, – поддержал я его, в надежде, что ошибся. Я хотел как можно скорее стереть из памяти этот таинственный сигнал.
Когда я искал в нашем мешке с инструментами шпатель, мои пальцы наткнулись на какой-то квадратный предмет. То оказалась шахматная доска Христо, все еще закутанная в мешочек, выбранный для нее ее несчастным владельцем.
Чтобы не потерять доску, я положил ее в наши инструменты, которые всегда хранил в надежном месте. Я вынул ее из мешка, вытер пыль с предмета, три дня назад спасшего жизнь мне вместо своего владельца. Мы с Симонисом обменялись удрученными взглядами.
– Бедный друг, – прошептал Симонис.
– Он задолго до Пеничека понял, что значение сказанного агой заключается в словах «soli soli soli», – сказал я.
– Что ты сказал? – вскинулся Атто.
И я объяснил ему, что наш игравший в шахматы друг полагал, что вся тайна слов аги заключается в повторении загадочных слов «soli soli soli». Когда мы нашли труп Христо, в руке у несчастного была шахматная фигура, белый король. И наконец, в шахматной доске я нашел записку, где речь шла о шахматном мате.
– Да, в день своей смерти Христо намекал мне, что слова «solil soli soli», то есть «совсем один», имеют какое-то отношение к мату, – уточнил Симонис.
Аббат Мелани вздрогнул, как будто его ужалила оса, и подскочил:
– Минуточку. Я правильно понял? В день аудиенции ага сказал Евгению, что турки пришли «soli soli soli»?
– Конечно, а что в этом нового?
– И ты никогда мне этого не говорил?
– Чего я никогда не говорил?
– Что в высказывании аги есть слова «soli soli soli»!
Атто пробормотал себе под нос целый ряд ругательств, которые не стоит повторять здесь, словно хотел уберечь меня от прямого оскорбления. Затем заговорил громче.
– Что на тебя нашло? Ты хоть понимаешь, что натворил? – строгим тоном поинтересовался он.
Я по-прежнему не понимал, молчал и пристыженный Симонис.
– Право, синьор Атто, мне кажется, что я говорил вам это, причем весьма отчетливо. Разве не объяснял я вам, что ага сказал: «Мы пришли к Золотому яблоку совсем одни»?
– Минуточку: он ведь говорил на латыни?