– Время людей закончилось, началась агония мира, последние дни человечества, – сказал я, повторяя то, о чем думал тогда, когда мы нашли труп Опалинского.
– Им не удалось поджечь мир, этим дьяволам в человеческом обличье, – продолжал Атто, и в голосе его звучало возмущение. – А я прибыл в Вену с мирной миссией – как наивно! Какой там мир! Эта война – не что иное, как прибыльная сделка с кровью, призванная утолить жажду Вельзевула. И она закончится не возрождением, которое обещали нам, а самым великим банкротством, когда-либо случавшимся в мире.
Его слова ошеломили меня. У меня возникла отчаянная потребность надеяться на что-нибудь. Иначе я не мог жить дальше. Все это было слишком для меня.
– Но когда снова воцарится мир… – начал я.
– Тогда война начнется снова, – перебил меня Атто.
– Но до сих пор войны заканчивались миром! – воскликнул я.
– Но не эта, – запальчиво возразил аббат Мелани. – Потому что война эта велась не на поверхности, она бушевала внутри самой жизни. Мир рушится, а никто не хочет этого замечать! Все, что было вчера, будет забыто. Забудут, что проиграли эту войну, что начали ее, забудут, что сражались. Поэтому эта война НИ-КОГ-ДА НЕ ЗА-КОН-ЧИТ-СЯ!
– Но если все же воцарится мир?
– Война начнется сначала.
– Но народы учатся на своих ошибках…
– Они разучиваются. Более того: ОНИ ОПУСТОШАЮТСЯ! – пронзительно воскликнул кастрат, заканчивая свою речь, чтобы предаться плачу. Он сидел в углу корабля и бил себя в грудь, словно грешная душа в чистилище.
Одиннадцать лет назад Атто внес решающий вклад в начало этой бесконечной войны. Он, веривший в то, что может управлять историей мира, был не более чем шахматной фигурой в руках таких людей, как Кицебер. Именно это он и понял теперь целиком и полностью, и это обрекало его на отчаяние.
Только слабая луна, которую почти совсем закрывали тучи, освещала купол неба. Дрожа от холода, я сидел рядом с Атто. Я должен был взять его за руку и вместе с ним уйти с корабля, но я чувствовал себя внутренне разбитым. Чернота ночи отняла у меня все силы.
Мне казалось, будто я вернулся в Рим, где мы с Атто и Угонио пересекали подземную реку священного города в хрупкой лодчонке, вооруженные только веслом и инстинктом. Но это была, как выяснилось позднее, всего лишь одна из множества параллелей между нынешней ситуацией и теми опасностями, которыми я подвергался ранее с аббатом Мелани: как и теперь, двадцать восемь лет назад в гостинице был больной, который, вероятно, был отравлен, и тогда тоже покушение на жизнь человека было замаскировано под заражение. Меня снова охватило чувство, что круг замкнулся. И мне почти казалось, что повторением одних и тех же событий мне давали понять, что истинное значение всех этих событий вскоре откроется.
Тем временем аббат Мелани впал в тяжелый сон без сновидений, это было видно по его лицу. Я обнял его, чтобы передать ему тепло своего тела.
Так я и лежал на жестких досках корабля и, наблюдая за звездами, вспомнил последние слова Симониса и связанную с этим задачу. Я чувствовал, что обязан попытаться, ради своего героического подмастерья. Я судорожно старался забыть тот миг, когда он слабо улыбнулся мне, чтобы затем рухнуть к диким животным в яму и умереть. Если мы захотим раскрыть перед слугами резиденции императора заговор против Иосифа, нас сочтут опасными безумцами. Нужно действовать иначе. О, если бы только корабль снова полетел! В мечтах я направлял его к императорской резиденции, где я, воспользовавшись своей изворотливостью трубочиста, спустился бы по железным ступеням и вошел бы в покои Иосифа Победоносного. Там я положил бы на видное место, быть может, на диван в проходной комнате, точный отчет о заговоре против его императорского величества и настойчиво отсоветовал бы подвергать его злонамеренном лечению Кицебера. Или попытался бы добиться того, чтобы меня выслушал один из камергеров Иосифа; или… ну, я толком и сам не знал, что именно, но что-то нужно было делать.