– Точно, – кивнул я, – много лет назад вы говорили мне об этом, и еще вы рассказывали о клевете на бедного суперинтенданта Фуке и черных мессах Монтеспан, возлюбленной короля…
– Ах, и о них тоже… Неужели я и вправду уже рассказывал тебе об этом?
Память аббата Мелани начала слабеть. Кого бы это удивило, в восемьдесят пять-то лет?
– Да, синьор Атто, и в «Оруженосце», и на вилле Спада.
– Какая у тебя память! Ну, хорошо. Я уже ни на что не годен.
– Но, дядя, вы не должны так говорить, – впервые вмешался племянник Доменико. – Не слушайте его, – добавил он, обращаясь ко мне, – он любит жаловаться. К счастью, дела обстоят гораздо лучше, чем кажется.
– Ах, если бы наихристианнейший король только дал мне возможность покинуть Париж! Я бы немедленно вернулся домой, в Тоскану, – печально произнес Атто. – Да, там мне было бы лучше, в Пистойе, у моих родственников, в моем поместье, в Кастель-Нуово. Я приобрел его много лет назад и до сих пор ни разу не видел. Я устроил там даже портретную галерею: в ней есть портреты короля, супруги коннетабля, обоих кардиналов, дофина, дофинессы, между ними – король на лошади… А еще четыре небольшие эллиптические картины с Галатеей из виллы «Корабль», которые завещал мне аббат Бенедетти; я послал их туда и велел повесить, слегка наклонив, над четырьмя маленькими оконцами галереи, чтобы лучше было видно. Однако я вынужден довольствоваться тем, чтобы представлять себе их прелесть лишь с помощью писем своего племянника! Если я останусь в Париже, то прежде всего скоро стану совсем беден, с этими бумажками вместо настоящих денег, они ведь стоят не больше, чем макулатура! Весь город полон ими, их должно быть 150 миллионов ливров, и в остальной части империи они никому не нужны! Они – создание дьявола и крах Франции. Если менять их в Италии, тебе дадут не более половины, поэтому даже самые небольшие расходы на мое поместье выливаются для меня в целое состояние – я не могу даже велеть обить бочонки для воды железными обручами… – Атто вздохнул. – Я унизился настолько, что стал надеяться на лотерею короля, которая проходит каждый год в день святого Иоанна Крестителя, и молю Бога, чтобы он даровал мне хороший выигрыш, дабы я мог потратить его целиком и полностью на Кастель-Нуово. Но король не отпускает меня, он говорит, что вырос со мной и не может отказаться от аббата Мелани, а когда я настаиваю, он злится и гонит меня. Каждый раз, когда я проделываю это ужасное путешествие в Версаль, чтобы выпросить разрешение на возвращение в Италию, оказывается, что все было напрасно, а я стал еще более слабым…
– Переезд из Парижа в Тоскану? В вашем-то возрасте? – удивился я.
– А что я вам говорил? – подмигнул мне племянник. – Тяготы путешествия из Франции в Вену он перенес как двадцатилетний.
– Пожалуйста, не преувеличивай, Доменико, – проворчал аббат.
Может быть, племянник и преувеличивал, однако старый кастрат совершенно преспокойно сидел передо мной, после того как преодолел продуваемые всеми ветрами равнины, замерзшие реки и заснеженные горы и перевалы, отделяющие холодный Париж от ледяной Вены! Все это без драгоценного дара зрения, и потом, после пересечения границы ему пришлось переодеться в чиновника императорской почты. Чтобы не быть обнаруженным, ему, конечно же, приходилось скрывать, что он слеп, и отказаться не только от паланкина, но и от излишнего комфорта, который мог бы вызвать подозрения. Искусство притворства, подумал я, будет последним даром, который оставит утомленный дух аббата Мелани. И едва сумел сдержать улыбку.
И все-таки я был озадачен, услышав о таких финансовых трудностях: вероятно, аббату Мелани пришлось пойти набольшие жертвы, чтобы устроить мне место трубочиста, да еще и с домом с виноградником!
– Синьор Атто, чего же вам стоило, должно быть, послать меня сюда, я ведь и не подозревал, что вы…
– Оставим это, – отмахнулся Атто. – Вернемся к разговору: как я тебе уже намекал, я прибыл в Вену с миссией мира. А теперь давай расплатимся и пойдем отсюда.