В понедельник я, как обычно, отправила маме деньги. Она перезвонила, чтобы поблагодарить, но в ее голосе я услышала не просто усталость — что-то глубинное и тревожное. На мой прямой вопрос она ответила уклончиво: «Просто немного прихватило, ничего страшного».
Но мне не верилось. Щемящее чувство беспокойства не отпускало. В среду я твердо решила: в пятницу лечу домой. Купила билеты, в четверг вгрызлась в учебу, чтобы освободить выходные, и в пятницу вечером уже сидела в самолете, с тревогой взирая на проплывающие под крылом облака.
В родной город я добралась поздно. Было странно и непривычно тихо. Я открыла дверь ключом, который хранила как талисман, и замерла на пороге. В доме пахло так, как пахло все мое детство — яблочным пирогом и чистотой. И было тихо. Слишком тихо.
Вдруг из гостиной с визгом вылетели две мои зарницы — Валери и Дина.
— Шона! Ты приехала! — их радостные крики наполнили дом жизнью. Я прижала их к себе, засыпая вопросами, целуя макушки, пока переобувалась в заветные, до боли знакомые тапочки.
Но в воздухе висело главное «почему?». Почему не вышла мама?
— А где мама? — как можно небрежнее спросила я, боясь услышать ответ.
— В больнице, — тихо, опустив глаза, сказала Валери.
У меня похолодело внутри. Сердце будто провалилось в пустоту.
— Как давно? — голос звучал чужим.
— Уже полторы недели, — подхватила Дина.
В этот момент из кухни вышла тетя Силин, вытирая руки о фартук.
— Почему мне никто не сказал? — вырвалось у меня, и в голосе задрожали слезы.
—Шона, не хотели мы тебя тревожить из-за ерунды. Учеба важнее. Сейчас поздно, в больницу не пустят. Поедем вместе с утра.
Мир рухнул. Но перед девочками нужно было держаться. Вечер прошел в разговорах, я пыталась шутить, расспрашивала о школе, но мысли были далеко. Тетя отвечала уклончиво, и это пугало еще больше.
Наконец, уложив сестер, я рухнула на свою старую кровать и написала маме: «Почему ты скрывала, что в больнице?» Ответа, конечно, не последовало. Впервые за долгое время я засыпала с мыслями не о Картере, а о маме, сжимая кулаки от беспомощности.
Утром я почти вбежала в палату. Мама лежала на белой подушке, и даже больничный халат не мог скрыть ее природной грации. В свои 35 она выглядела удивительно молодо, ее светлые кудри рассыпались по плечам, а в лисьих голубых глазах читалась усталость, но не сломленность.
— Почему ты мне не сказала? — спросила я, садясь на край кровати и беря ее руку.
— Шона, не драматизируй. Просто вирус какой-то подхватила. Уже почти отошла, — она улыбнулась, но улыбка была слабой.
Я провела с ней весь день, болтая о университете, о новых подругах, с грехом пополам отвечая на вопросы о «работе администратором». Вечером медсестра вежливо, но настойчиво попросила нас покинуть палату. Прощаясь, я поцеловала маму в щеку, и она прошептала:
— Шона, спасибо тебе за все. Ты не представляешь, как ты мне помогаешь. Я так тебя люблю.
От этих слов в горле встал ком. «Любовь» сейчас выражалась в конвертах с деньгами, добытыми таким постыдным способом. Стыд и боль сжали мое сердце.
— Я тоже тебя люблю, мам. Очень.
В воскресенье я устроила сестрам маленький праздник: парк аттракционов, горы сладостей, новая одежда. Их счастливые глаза согревали душу. Вечером я снова провела у мамы, а перед отъездом в аэропорт сунула тете Силин конверт. Она отнекивалась, но я была непреклонна: «За ваши хлопоты. Спасибо, что вы с ними».
Дорогой в аэропорт я смотрела на огни города и думала одно: мама молодая, сильная. Все обязательно будет хорошо. Эта мысль стала моим щитом.
Я не заметила, как оказалась в своей комнате в общежитии. Коры, конечно, не было — ее стихия была там, за этими стенами, в шуме и свете ночного города. Тишина была оглушительной. И, засыпая под вой ветра за окном, я понимала, что тревога никуда не делась. Она просто затаилась, готовая нанести новый удар.
***
Я шла по университету, рассеянно оглядываясь по сторонам в поисках свободного места, как вдруг резко столкнулась с кем-то. Мой стакан с горячим чаем выскользнул из рук, и вся жидкость выплеснулась на грудь незнакомца.
— Черт! Простите, я не заметила! — тут же выпалила я, поднимая взгляд, и у меня перехватило дыхание.
Передо мной стоял Картер Кинг. Его рубашка была залита чаем, а взгляд пылал ледяным бешенством.
— Ты вообще смотришь, куда идешь? — прошипел он сквозь зубы.
И снова — стоило мне оказаться так близко, вдохнуть его терпкий, дурманящий запах, услышать этот низкий голос, как все мое тело отозвалось предательской волной жара. Между ног стало горячо и влажно, соски налились и затвердели, упираясь в ткань бюстгальтера. «Нет, только не это опять! — закричал внутренний голос. — Почему именно он? Почему не какой-нибудь нормальный, простой парень?»