И вот тогда я все поняла.
Комната, в которую я вошла, была воплощением запретной роскоши. Стиль, как и во всей квартире Картера, был выдержан в сумрачной, душной палитре: глубокие оттенки древесного угля, черного сапфира и темного бордо. Сбоку, в лучах приглушенного света от высоких окон, затянутых плотным шелком, стояла огромная кровать. Ее спинка, резная и готическая, казалось, упиралась в самый потолок. Воздух был насыщен пряным ароматом дорогого табака, кожи и чего-то неуловимого, сугубо мужского — его запаха. Посередине комнаты, в глубоком кресле, сидел Кинг. Он был неподвижен, как идол, и его присутствие вытягивало из меня всю твердость.
В одно мгновение, едва я его увидела, сердце оборвалось, упав в бездну. Но я тут же насильно вернула его на место, заковав в лед воспоминаний — он и та рыжая девушка. По жилам с новой силой разлилась знакомая ненависть, горькая и спасительная. Как раз то, что нужно.
— Почему мы тут? — прошептала я, меняя голос, чтобы он не узнал его тембр.
— Сегодня я решил, что нам стоит зайти дальше, — его голос был низким и властным, он вибрировал в тишине комнаты.
— Дальше? — непонимающе переспросила я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Да. Сегодня я тебя трахну.
От этих слов по моему телу разом пронеслись две волны: леденящий яд отчаяния и пьянящий, безумный жар желания. Нет, я должна бороться. Только ненависть.
— Нет, я против, — заставила я себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. В его глубине бушевала гроза.
— И почему же?
— Потому что есть человек, с которым я хочу попробовать начать отношения. Соответственно, не могу продолжать заниматься этим с Вами. Поэтому сегодня будет последний мой танец для Вас. И будет только танец, — я выдохнула эту ложь, глядя куда-то за его плечо, боясь, что он увидит в моих глазах правду.
Он возник передо мной в мгновение ока, не оставив и метра для безопасного расстояния. Его пальцы мягко, но неумолимо обхватили мой подбородок, заставляя меня поднять голову. Он принудил меня смотреть на него. Его взгляд был темным, тяжелым, пронизывающим насквозь; он рылся в глубине моих зрачков, ища слабину. А я, опьяненная не только алкоголем, но и самой этой опасной игрой, смотрела на него с вызовом. Не отпуская моего лица, он приблизился еще ближе, и его ладонь легла на мою талию, обжигая кожу даже через ткань.
От его прикосновения у меня перехватило дыхание. По телу разлился предательский жар, пробудилось низменное возбуждение, а соски налились и затвердели, предательски вырисовываясь под почти прозрачной тканью моего верха. Он заметил это. Его взгляд скользнул вниз, и на его губах появилась едва заметная улыбка.
Той самой рукой, что сжимала мою талию, он медленно, с мучительной нежностью поднялся выше и большим пальцем коснулся одного из сосков. Легкое, почти воздушное движение по кругу заставило меня непроизвольно вздрогнуть и тихо, сдавленно простонать. Мне стало так хорошо, так сладостно, что мир поплыл. Он резко развернул меня к себе спиной, прижав мою спину к своей груди. Его рука скользнула ниже, без усилий проникла под поясок трусиков, туда, где уже бушевало предательское наводнение. Он провел пальцем по влажным, горячим складкам, задел клитор, слегка надавив. От неожиданности и наслаждения я громко охнула, и в этот миг все закончилось.
Так же быстро, как началось, он отпустил меня, снова развернул к себе. Его лицо было так близко, что я чувствовала его теплое дыхание на своих губах.
— Розали, — его шепот был низким, обволакивающим и смертельно угрожающим, когда он приблизился к самому моему уху. — Зачем же ты мне врешь?
Его шепот, горячий и влажный, проник прямо в мозг, усиливая мое и без того взвинченное состояние. Воздух между нами сгустился, стал сладким и ядовитым одновременно. Искушение солгать вновь было велико, но я решила бросить ему кусочек правды — как бросают дикому зверю, чтобы отвлечь.