— Мам, хватит, — я вздохнула, готовясь к самому трудному. — Это, кстати, последнее перечисление было. Я... я уволилась.
С другой стороны провода повисла тревожная пауза.
— Почему? — голос матери стал тише и напряженнее.
— Очень тяжело совмещать учебу и работу. Пришлось выбирать, — солгала я, сжимая телефон в потной ладони.
— Конечно, ты сделала правильный выбор! — она просияла, и тут же ее слова потонули в приступе душераздирающего, глухого кашля. У меня похолодело внутри.
— Мам! Ты точно в порядке?
— Конечно, все хорошо, — ее голос дрожал, пытаясь скрыть одышку. — Нет ничего, с чем бы я не справилась.
И снова этот жуткий кашель. Она обманывала. Я знала.
— Мам, либо ты говоришь мне правду, прямо сейчас, либо я сажусь на первый же рейс и узнаю все сама.
Молчание. Оно длилось так долго, что я начала думать, не разорвалась ли связь.
— Мам?
— Только, пожалуйста, не злись на меня, что не сказала раньше... Я люблю тебя больше всего на свете. Я хотела для тебя лучшего, пыталась справиться сама, но... — ее голос сорвался. — У меня ничего не выходит. И, скорее всего, мне придется попросить тебя вернуться домой.
У меня оборвалось сердце. Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.
— Дорогая, у меня... хроническая обструктивная болезнь легких. В очень тяжелой форме. Мне требуется трансплантация.
Мир поплыл. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Тошнота подкатила к горлу.
— Но все под контролем! — поспешно добавила она. — Я в больнице, врачи прекрасные, и я уже встала на очередь.
— И как долго ждать? — мой голос прозвучал чужим, полным боли.
— Не знаю. Говорят, около года.
— А у нас... есть этот год? — прошептала я.
Мама тяжело вздохнула, и этот звук был красноречивее любых слов.
— Я постараюсь. Приложу все усилия, чтобы это время было.
Значит, все очень плохо. Я не знала, что сказать, и просто молчала, слушая ее прерывистое дыхание в трубку.
— С девочками сейчас Валери, но... — она не договорила, но я все поняла. Если ее не станет, тетя Валери, с ее вечными командировками, не сможет взять опеку. Это ляжет на меня.
— Мам, а если за деньги? Как быстро тогда?
— Дорогая, это... это неподъемная сумма для нас. Органы, внеплановая срочная операция... Я и так не знала, где взять на текущее лечение. Ты отправила — и теперь я могу его оплатить. Поэтому и встала в очередь.
— Назови сумму, — потребовала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Какая разница, Шона? Мы все равно не найдем таких денег.
Я умоляла, почти рыдала, и в конце концов она сдалась, назвав приблизительную цифру. У меня глаза на лоб полезли. Мы поговорили еще немного, я попыталась ее утешить, поднять ей настроение, хотя сама чувствовала, как трескается изнутри. Мы попрощались.
Итак. Где взять столько? Кредит студентке без стабильного дохода не дадут. Просить у девочек? У них своих проблем хватает. Черт, черт, черт! Что делать? Я не заметила, как по щекам потекли горячие слезы. Я ненавидела плакать, но сейчас боль была слишком сильной, чтобы сдерживать ее.
Решила выйти проветриться. Блуждала по улицам, не видя ничего вокруг. Мысли разъедали мозг, как кислота. Не знаю, сколько длилась моя прогулка, но когда я очнулась, было уже совсем темно и холодно. Я вышла из дома налегке, даже без кофты, и теперь дрожала от холода и отчаяния.
Я почти подбежала к нашему общежитию, все еще лихорадочно обдумывая безнадежные варианты. Даже танцуя у Картера, мне понадобились бы годы, чтобы собрать такую сумму. А времени нет.
Подойдя к двери, я услышала протяжный, чувственный стон Коры из-за двери. Черт! Почему она не предупредила, что приведет свое новое увлечение? Почему не спросила, когда я вернусь? Мне было так морально плохо, что мысль пробиться через них в свою же комнату показалась невыносимой. Я развернулась и поехала в ближайший бар. Выпить. Одна.
Бар «Гавань» был полон народа, несмотря на будний вечер. Гул голосов, звон бокалов, приглушенный блюз. Меня сразу же заметили. Пара парней пыталась завести разговор, но я отшивала их твердо, почти грубо. Мне было не до флирта.
Я устроилась в конце стойки, заказала виски и быстро его прикончила. Потом еще один. И еще. Вскоре мир приобрел мягкие, размытые очертания. Я сидела, слишком пьяная, чтобы держать оборону, и рассказывала бармену — седовласому, уставшему мужчине по имени Билл — всю свою жизнь. Про маму, про болезнь, про неподъемные деньги. Он молча слушал, изредка кивая, иногда вставляя: «Тяжело, детка, понимаю» или «Жизнь — сложная штука». Мне не нужны были его советы. Мне просто отчаянно нужно было, чтобы кто-то выслушал.