Мир остановился. Мы же только вчера разговаривали...
— Ее ввели в состояние искусственной комы и подключили к аппарату ИВЛ. Состояние стабилизировалось, но оно остается крайне тяжелым. Настоятельно рекомендую вам приехать. Ей требуется срочная трансплантация. Она не протянет год в очереди. Некоторые ждут донорские органы годами. Когда вы сможете приехать для обсуждения дальнейших действий?
Я слушала, не дыша. Слезы сами потекли по щекам, а внутри все оборвалось и упало в бездну. Я слышала, как доктор ждет ответа, и прошептала, почти не узнавая свой голос:
— Я... я буду завтра днем.
— Хорошо. До свидания, мисс Холл.
Связь прервалась. Я опустилась на кровать, и меня захлестнули рыдания. Не знаю, сколько времени я просидела так, пытаясь найти выход, но мысли ходили по кругу, не предлагая решений. Постепенно слезы иссякли, сменившись ледяным, трезвым отчаянием. Слезами горю не поможешь.
На автомате я купила билет на самый ранний рейс, понимая, что потом нужно будет вернуться за документами в университет. Легла на кровать, и в нос снова ударил его узнаваемый запах — дорогой парфюм, кожана и власть. И тут в голову, словно удар молнии, пришла безумная, отчаянная, единственная идея.
Я не стала ее обдумывать. Резко вскочила и почти побежала обратно в кабинет.
Он все еще сидел там, в почти полной темноте, освещенный только холодным светом луны. В его руке бокал с виски, на столе перед ним экран планшета. Когда я ворвалась, он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнул безмолвный вопрос.
— Я согласна, — выпалила я, почти не переводя дух. У меня не было выбора. Не было вообще ничего.
— Согласна на что? — его голос был ровным и безэмоциональным.
— Мне нужны деньги. Очень много денег. Я согласна. Буду твоей... личной шлюхой. Только помоги мне, пожалуйста.
Я подняла на него взгляд, полный отчаянной мольбы. Он смотрел на меня не моргая, впитывая каждую деталь моего лица, пытаясь разглядеть в глубине моих глаз — ложь это или последняя, горькая правда.
20
Время в кабинете замерло. Картер не сводил с меня своего пронзительного взгляда, казалось, он не просто смотрит на меня, а сканирует душу, выискивая слабину, фальшь или скрытые мотивы. Я не отводила глаз, встречая его взгляд с вызовом и — сама того не желая — с немой мольбой, в которой была вся моя отчаявшаяся надежда. Тишина растягивалась, становясь осязаемой, давящей. Наконец, он нарушил ее, и его голос прозвучал тихо, но с неоспоримой властностью:
— Повтори.
К этому моменту первая волна отчаянной смелости схлынула, и я говорила уже более спокойно, но с непоколебимой решимостью:
— Мне очень нужна твоя помощь. Я помню условие, на котором ты согласился бы помочь. Я принимаю его.
— Какая сумма тебе требуется? И, что важнее, на что? — его тон был деловым, лишенным всякого сочувствия.
Я взяла с его стола блокнот и ручку, и мои пальцы слегка дрожали, когда я выводила цифру. Изначальная решимость таяла с каждым нулем. Это же астрономическая сумма. На что я вообще надеялась? Он никогда на это не согласится. Я протянула ему листок. Он бросил на него беглый взгляд, и ни один мускул не дрогнул на его идеально контролируемом лице, словно я показала ему сумму за булку хлеба.
— И это всё?
— И это всё.
— Любопытно. Я думал, ты оцениваешь себя дороже, — в его голосе прозвучала ядовитая насмешка.
Меня бы взбесили эти слова в любой другой ситуации, но сейчас я была загнана в угол, и гордость была роскошью, которую я не могла себе позволить.
— Тебе нужна вся сумма сразу? — его вопрос прозвучал жестко.
— Да. Желательно сразу и как можно скорее.
— Насколько срочно?
— В идеале... завтра.
— И что диктует такую спешку?
Я не хотела раскрывать ему свою боль, свою уязвимость. Но я требовала от него целое состояние, а платой было лишь мое тело. Он имел право знать. И я рассказала ему всё. О маме, о диагнозе, о том, что счет идет на дни, о том, что мне нужно уехать до конца выходных. Голос срывался, слезы душили горло, но я договорила. Он выслушал молча, не проронив ни слова, а затем так же молча встал и вышел из кабинета.
Что это значило? Отказ? Похолодело внутри. Волна паники накатила с новой силой. Он был моей последней соломинкой. Слезы снова потекли по щекам, теперь уже от отчаяния. Его не было минут двадцать. Когда слезы иссякли, осталась лишь пустота и понимание, что пора уходить. Я уже собралась подняться, когда массивная дверь открылась, и он вернулся со стаканом воды.