Выйдя из больницы, я увидела у подъезда тот самый черный, бесшумный автомобиль, присланный Картером. Он предупредил меня об этом заранее. Еще до отъезда он сообщил, что вечером мы вылетаем обратно — «неотложные дела», как он сухо объяснил.
Дорога до аэродрома пролетела в размышлениях. Я думала о маме, о ее словах, о том, как она хочет познакомиться с Картером и лично поблагодарить его. Мне предстояло как-то поднять этот вопрос, и я сама не знала, чего боюсь больше — его согласия или отказа.
Меня проводили прямо к трапу частного самолета. В салоне, погруженный в чтение документа на планшете, уже сидел Картер. Рядом с ним, изгибаясь как кошка, кружила стюардесса — высокая, эффектная блондинка с безупречным макияжем. Ее взгляд, полный обожания и надежды, был прикован к нему, но Картер, казалось, был полностью поглощен работой, не замечая ее присутствия. Волна слепой, яростной ревности, острая и горькая, подкатила к горлу. Мне вдруг дико захотелось схватить эту «Джуди», как гласила ее бейдж-метка, и вышвырнуть за борт. Я понимала абсурдность и несправедливость этих чувств, но не могла с ними совладать.
Я грузно опустилась в кресло рядом с ним, скрестив руки на груди. Картер тут же поднял на меня взгляд, но Джуди, будто не замечая моей мрачности, продолжила свое дежурство: «Мистер Кинг, не желаете ли еще кофе? Может, поправить вашу подушку? Уверена, вам некомфортно».
Меня будто не существовало. Собрав всю свою волю, я холодно произнесла:
— Джуди, будьте добры, принесите мне стакан воды. Просто воды.
Она вздрогнула, словно очнувшись от транса, и наконец-то повернулась ко мне. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног. Она выпрямилась, высокомерно вскинув подбородок.
— Конечно, мисс, — ее голос был сладким, как сироп, но в глазах читалось раздражение.
Развернувшись, она ушла, нарочито ритмично покачивая бедрами. Я громко, с вызовом вздохнула, давая выход своему раздражению. И тут же вздрогнула, почувствовав, как его губы почти коснулись моего уха. Его шепот был тихим, но четким, словно лезвие:
— Ты думаешь, у тебя есть на это право?
— Право на что? — я повернулась к нему, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— На ревность.
— Картер, — я заставила себя рассмеяться, и звук вышел фальшивым. — Ты не божество, и мне абсолютно все равно. Эти три месяца когда-нибудь закончатся, и мы разойдемся. Я не питаю иллюзий и прекрасно понимаю правила этой игры.
С этими словами я достала телефон и уткнулась в экран, делая вид, что поглощена чтением. Его вопрос попал в самую точку, задев ту часть меня, которая отчаянно хотела иметь это право. Но он был Картером Кингом — неприступной крепостью, ледяной вершиной, которую я не могла и не смела покорять.
Остаток полета и поездка домой прошли в гробовом молчании. Каждый из нас был погружен в свои мысли. В какой-то момент я ушла в спальню и провалилась в тяжелый, беспокойный сон, от которого меня грубо выдернула все та же Джуди, сообщившая о скором приземлении.
Мы вернулись домой глубокой ночью. Тело вымоталось до предела, требуя и пищи, и отдыха, но потребность во сне была сильнее. Я кое-как доплелась до душа, смывая с себя дорожную пыль и остатки напряженного дня, и рухнула в кровать, почти мгновенно провалившись в пучину забытья.
26
Две недели.
Четырнадцать долгих дней прошло с той поездки к маме. Четырнадцать дней, которые я пыталась заполнить до краев, чтобы не оставалось ни секунды на мысли о нем. Я с головой ушла в учебу — лекции, семинары, библиотеки до позднего вечера. От предложений девочек куда-то сходить я отмахивалась, ссылаясь на завал. Единственным светлым лучом были новости от мамы: операция прошла успешно, начался долгий, но уверенный процесс реабилитации. Я цеплялась за эти сообщения, как за доказательство того, что все было не зря.
А вот с Картером... с Картером наступила ледяная пустота. После того случая в самолете он будто испарился. Я засыпала в одиночестве в его огромной кровати, просыпалась в ней же одна. Секс, эта пламенная, всепоглощающая связь между нами, оборвалась на взлете. В университете я изредка видела его мельком — в окружении его богемной свиты, небрежно красивого и абсолютно недосягаемого. И каждый раз его взгляд скользил по мне, как по пустому месту, без единой искры узнавания. Это было хуже, чем гнев. Это было полное, тотальное стирание моего существования из его реальности.