— Вот так лучше, — его голос прозвучал у меня над ухом. — Продолжим урок. Надеюсь, этот запомнится тебя надолго, и ты поймешь, что мои просьбы не обсуждаются.
И снова его палец вернулся туда. Сначала это был лишь легкое, скользящее прикосновение, вызывающее лишь леденящий ужас. Я ждала насилия, боли, чего угодно. Но его движения были… иными. Медленными, целенаправленными. Он касался, водил, с противной точностью задевая тот самый чувствительный бугорок. И спустя несколько мгновений сквозь страх и ненависть прорвалось другое чувство — предательское, постыдное наслаждение. Атмосфера в комнате сгустилась, его тяжелое дыхание смешивалось с моим, а тело, вопреки воле разума, начинало отвечать на эти пытки.
А потом я почувствовала давление. Он начал вводить палец внутрь. «Всё, конец. Сейчас он меня порвет своими длинными пальцами!» — пронеслось в панике, и я инстинктивно свела ноги.
Картер цыкнул, и его голос прозвучал как обжигающий лед:
— Я же предупреждал.
В следующее мгновение мир перевернулся. Он резко перевернул меня на спину, так что я теперь лежала на его коленях лицом вверх, полностью беззащитная. Его рука мгновенно вернулась к моей промежности, возобновляя свои манипуляции с удвоенной настойчивостью.
Лежа на нем, я не могла не почувствовать сквозь ткань его брюк твердый, напряженный член. Он был возбужден. «О мамочки… — мелькнула последняя ясная мысль. — Что же сейчас будет?»
Его движение было резким и властным. Он одним рывком задрал мою футболку вместе с топом, и я осталась лежать перед ним почти обнаженной, беззащитной под его пристальным взглядом. Мир сузился до прикосновений его рук: одна продолжала свои развратные, искусные движения у меня между ног, а другая захватила мою грудь, сжимая и лаская сосок до той поры, пока по телу не побежали судороги сладостного напряжения.
Сознание затуманилось, унося меня в какой-то иной мир, где не было ни стыда, ни гнева, а только всепоглощающее, незнакомое доселе наслаждение. Я перестала сопротивляться, и из глубины горла сами собой начали вырываться тихие, предательские стоны. В этот момент он аккуратно, но настойчиво ввел внутрь меня палец.
От этого ощущения я резко открыла глаза. Мой взгляд столкнулся с его. В этих почти черных, бездонных глазах пылала первобытная, животная страсть, от которой у меня перехватило дыхание.
— Хорошая девочка, Шона, — прошептал он хрипло, не прекращая своих движений. — Какая ты мокрая… и как отзываешься. У тебя прекрасное тело. — Он сделал паузу, будто давая мне прочувствовать каждый стон, каждое содрогание. — Похоже, тебя либо давно никто не касался, либо никто не умел доводить так, чтобы сносило крышу.
С этими словами он резко наклонился, и его горячий рот захватил мой сосок. Я вскрикнула, когда его язык и губы принялись вытворять нечто невероятное, а палец внутри продолжал свой неспешный, почти нежный ритм.
Я не знаю, сколько это длилось. Время потеряло смысл. Я парила где-то на грани, моё тело пылало, дыхание сбилось, и все во мне требовало кульминации. Я была так близка к своему первому в жизни оргазму, что уже почти кричала от нетерпения. И в этот самый миг он резко остановился и буквально сбросил меня со своих коленей на пол.
Я лежала в оцепенении, не понимая, что произошло. Тело взбунтовалось, требуя завершения, мучительно сжавшись от невыплеснутого напряжения. На автомате, дрожащими руками, я натянула на себя одежду и подняла на него взгляд, полный ненависти и стыда.
— Вот такое вот наказание, малышка, — прозвучало свысока. - Можешь доделать начатое сама, в своей комнате.
— Какой же ты… — начала я, но слова застряли в горле, когда я встретила его взгляд. В нем читалась такая бездонная власть и холодная усмешка, что стало по-настоящему страшно.
— А теперь ты свободна. Я рассмотрел всё, что хотел. До завтра.
Я не стала ничего отвечать. Развернулась и вылетела из кабинета, несясь по коридорам, как ошпаренная, в вихре противоречивых чувств — стыда, злости и предательского возбуждения. В комнате, к счастью, никого не было. Не пришлось лгать Коре.
А ночью мне снились его руки, его губы на моей коже и этот пронзительный, властный шёпот, от которого всё внутри сжималось в сладком спазме.