Он выкупил весь зал. Чтобы мы были одни. Эта демонстративная, почти варварская роскошь заставила мое сердце екнуть. Он купил гигантское ведро попкорна и две газировки, и все время, пока мы ждали сеанс, он не отпускал мою руку. Его большой палец нежно проводил по моим костяшкам, и это простое прикосновение сводило меня с ума.
В полумраке кинозала он сидел, развалившись в кресле, положив руку мне на колено. Его пальцы медленно выводили на джинсовой ткани какие-то таинственные узоры, от которых все мое существо трепетало и сосредоточилось исключительно на этом прикосновении.
— Смотри фильм, — тихо прошептал он, его губы почти коснулись моего уха.
— Я этим и занимаюсь, — смущенно буркнула я.
— Сомневаюсь, — он усмехнулся. — Если ты смотришь то на меня, то на мои руки, и вряд ли твое внимание приковано к экрану. Я что, стал твоим личным блокбастером?
Я фыркнула и сбросила его руку.
— Отвлекаешь, — пояснила я в ответ на его удивленно поднятую бровь.
Он тихо засмеялся, низкий, грудной смех, от которого стало тепло внутри, и снова взял мою руку в свою. Но пальцы его уже вели себя прилично.
После фильма, стоя на набережной и глядя на темные, спокойные воды залива, я вздрогнула от порыва холодного ветра. Следующее, что я почувствовала, — это тепло его тела, прижавшегося к моей спине. Он обнял меня, его руки сомкнулись на моем животе, а подбородок уперся в макушку.
— Спасибо за этот вечер, — прошептала я, закрывая глаза и растворяясь в его объятиях.
— Ты слишком часто стала меня благодарить, — его голос прозвучал прямо у моего уха, заставляя снова вздрогнуть, но уже от удовольствия.
— Никогда бы не подумала, что ты способен на такую... романтику, — призналась я.
— И никому об этом не рассказывай, — он развернул меня к себе, и в его глазах плясали веселые чертики. — Это государственная тайна.
И он поцеловал меня. Долго, сладко, с такой нежностью, что ноги подкосились. Я прижалась к нему, чувствуя, как желание нарастает внутри, горячее и настойчивое.
Я отстранилась, едва переводя дыхание, и посмотрела на него с лукавой улыбкой.
— А знаешь... У меня никогда не было секса в машине на набережной.
— А ты ненасытная, — он рассмеялся, и его смех был таким же заразительным, как и его поцелуи.
— Ты сам меня таким сделал.
И это стало концом всяких разговоров. Его губы снова нашли мои, на этот раз с первобытной, хищной страстью. Я не заметила, как мы оказались в салоне его машины, как кожа сидений стала холодной под моей обнаженной спиной, а его горячее тело прижалось ко мне. Этот вечер завершился так же, как и начался, — взрывом страсти, который стирал границы реальности и заставлял забыть о всех условностях и грядущей боли. В эти мгновения, глядя в его темные глаза, полные огня, я позволила себе самую опасную мысль: я бы хотела, чтобы это длилось вечно.
Позже, вернувшись домой, я с тяжелым сердцем написала в общий чат с девочками, что заболела и ближайшие две недели не смогу быть в универе. Их обеспокоенные ответы заставили меня чувствовать себя виноватой, но я солгала, что все под контролем, и пообещала держать их в курсе.
Картер, стоя в дверном проеме, наблюдал за мной.
— Теперь ты вся моя, — тихо сказал он, и в его голосе звучало странное удовлетворение.
Потом он попросил меня станцевать для него. И я сделала это — не как исполнение условия договора, а как дар, как выражение всех тех чувств, которые не решалась произнести вслух. И, как всегда, наш танец закончился на полу гостиной, в сплетении тел, вздохов и немых обещаний, которые мы не могли дать друг другу.
Засыпая той ночью в его объятиях, с телом, ноющим от приятной усталости, я с улыбкой подумала, что с такими темпами через две недели я, пожалуй, и правда не смогу сомкнуть ноги. Но это была счастливая улыбка. Так начались наши две недели. Две недели иллюзии. Две недели, которые навсегда останутся в моей памяти как самый яркий, самый ослепительный и самый жестокий сон.
Они были наполнены не только его неожиданной нежностью, его смехом, его прикосновениями, которые, казалось, исцеляли все мои старые раны. Они были наполнены моментом, когда я позволила себе поверить в невозможное. Но за этим сном последовало пробуждение. Стремительное, оглушительное, сметающее все на своем пути.
И чуть позже, совсем скоро, я узнаю нечто такое, что заставит меня сидеть на холодном полу в пустой квартире, с полностью разбитым сердцем, с вырванной душой и с единственным желанием — перестать существовать. Но до этого момента... до этого момента был лишь он. И эти две волшебные, обреченные недели.