36
Последняя неделя нашего соглашения тянулась с мучительной, неумолимой медлительностью. Каждый прожитый день был как последний вздох — сладкий и горький одновременно. В воздухе витало невысказанное «прощай», отравляя даже самые простые моменты. Я изнывала от внутренней борьбы: желая, чтобы время остановилось, и одновременно жаждая скорейшего конца этой пытки надеждой.
Как-то раз, поддавшись внезапному порыву отчаяния, я заговорила с ним о возможном будущем, о призрачном шансе, который, как мне казалось, еще теплился между нами.
— Картер, а если бы мы... — начала я, подбирая слова, сидя рядом с ним на диване, пока он просматривал документы на планшете. — Могли бы мы попробовать... быть вместе? По-настоящему.
Он не сразу ответил. Сначала его пальцы замерли на экране, затем он медленно, почти церемонно, отложил гаджет в сторону. Когда его взгляд наконец встретился с моим, в нем не было ни капли того тепла, что иногда прорывалось в последние дни. Лишь знакомый, леденящий душу гранит.
— Шона, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как приговор. — Мы не будем развивать эту тему. Никогда.
Его слова были настолько окончательными, настолько лишенными эмоций, что у меня внутри что-то оборвалось. Он снова стал тем Картером Кингом, которого я встретила в самом начале — неприступной крепостью, стены которой мне никогда не суждено было штурмовать. Он намерен был прекратить все ровно в срок, как и договаривались. Без скидок на чувства, которые, как он знал, разрывали меня изнутри.
Боль была острой и физической, будто мне воткнули нож под ребра. Но я лишь кивнула, сглотнув комок в горле, и ушла в свою комнату, оставив его в одиночестве с его холодной решимостью.
На следующее утро он зашел ко мне, держа в руках тонкий, но на вид очень плотный конверт.
— Воскресенье — наш последний день, — заявил он без предисловий, положив конверт на комод. — После этого наш договор будет считаться выполненным, и ты будешь свободна. Это — на всякий случай. Чтобы несколько лет ты могла ни в чем не нуждаться. Это не плата, — добавил он, видя, как я напряглась. — Просто... так должно быть.
Я хотела отказаться, гордо заявить, что мне ничего от него не нужно. Но он начал приводить разумные, обезличенные доводы — об учебе, о маме, о будущем. И в его глазах я увидела не снисхождение, а что-то похожее на искреннюю заботу. В конце концов, я кивнула. Кому помешают деньги? Особенно когда они предлагаются без унизительной окраски. Но под этим соглашением клубилась другая, более горькая правда: это было последнее, что он мог мне дать. Все, что осталось от нас.
Мое тело в последнее время вело себя странно. Месячные так и не наступили, хотя низ живота периодически покалывало, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Ко всему прочему добавилась непривычная вялость; я спала больше обычного, а проснувшись, все равно чувствовала себя разбитой, будто меня переехал грузовик. Возможно, это была реакция на стресс, на постоянное эмоциональное напряжение. «Надо сходить к гинекологу, — твердила я себе, — как только все это закончится». Но где-то в глубине души шевелился смутный, неоформленный страх.
В тот вечер Картер вернулся домой раньше обычного. Он вошел, снял пальто и, не здороваясь, произнес:
— Собирайся. Я хочу отвезти тебя в одно место.
Я подчинилась без лишних слов, с странным чувством обреченности. Надела темно-бордовое платье из мягкого кашемира, хоть на улице и дул пронизывающий осенний ветер. Распустила волосы, уложила их в мягкие волны, накрасилась чуть ярче, чем обычно — словно готовилась не к ужину, а к последнему выходу.
Мы приехали в ресторан, чья репутация говорила сама за себя — место для тех, кто привык не считать деньги. Картер шел рядом, его рука лежала на моей талии с привычным владением. Нас встретила хозяйка и, молча поклонившись, проводила через главный зал в отдельный будуар. Комната была маленькой, уютной и невероятно романтичной. Все освещение состояло из десятков свечей, чей трепещущий свет отражался в хрустале бокалов и позолоте рам. В центре стоял один-единственный стол на двоих, уставленный изысканными цветами.
— Какой повод? — тихо спросила я, когда мы остались одни.
Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по моему лицу, платью, открытым плечам.
— А разве он нужен? — парировал он, и в его глазах плясали свечные отблески.
Мы делали заказ в почти полной тишине. Когда официант, молодой и невероятно красивый юноша, ушел, я невольно проводила его взглядом. И тут же пожалела.