— Понравился? — голос Картера прозвучал тихо, но в нем явственно читалась сталь.
Я решила пошутить, пытаясь снять напряжение.
— Ну, вроде ничего. Симпатичный.
Ошибка. Картер тяжело вдохнул, его скулы напряглись, а взгляд потемнел, наполнив пространство между нами почти осязаемой угрозой.
— Расслабься, — поспешно сказала я, понимая, что зашла слишком далеко. — Я пошутила. Ты же знаешь... о моих чувствах. Пока существуешь ты, для меня не существует больше никого.
Его плечи немного расслабились, но в глазах осталась тень ревности, странная и немного дикая.
— Скажи мне это, — потребовал он, его голос стал низким и настойчивым.
— Что именно?
— О своих чувствах. Ко мне.
— Зачем? Ты и так все знаешь.
— Знаю. Но хочу услышать.
— И что это изменит? — спросила я, чувствуя, как старый шрам на сердце снова начинает кровоточить.
— Ничего, — он не стал лгать, и в этом была его своеобразная жестокость.
— Тогда не вижу смысла.
— Скажи, — он наклонился через стол, и свечи выхватили из полумрака решительную линию его губ. — И я исполню любое твое желание. Любое.
Искушение было велико. В голове тут же вспыхнула единственная, навязчивая мысль: «Останься. Будь со мной. Навсегда».
Картер, казалось, прочитал ее по моим глазам.
— Но не это, — безжалостно отсек он. — Я говорил тебе — наши пути разойдутся.
— Тогда зачем? — прошептала я, и боль в груди стала почти невыносимой.
— Потому что мне нужно это услышать. Сейчас. Здесь.
В его тоне не было приказа. Это была просьба — редкая, почти уязвимая. И я не смогла отказать. Откинув гордость, отбросив защиту, я посмотрела прямо в его темные, горящие в свете свечей глаза и произнесла тихо, но четко:
— Я люблю тебя, Картер Кинг.
На его лице что-то дрогнуло. Он на мгновение закрыл глаза, словно получил удар, а когда открыл их снова, в них бушевала целая буря невысказанных эмоций — боль, сожаление, ярость и что-то еще, чего я не могла понять.
В следующее мгновение он был рядом. Он не подошел — он возник, как торнадо, опрокидывая мой стул и прижимая меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Его поцелуй не был нежным. Это было нападение, поглощение, акт отчаяния и утверждения власти одновременно. Его губы грубо прижались к моим, язык властно вторгся в рот, ведя безжалостный, знакомый танец. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь вобрать в себя самую суть этого человека, чтобы сохранить ее в себе навсегда.
Он оторвался лишь тогда, когда в дверь постучали. Вошел официант с закусками. Мы стояли, тяжело дыша, я — прижатая к стене, он — все еще не отпускающий мои руки. Ужин прошел в натянутой, неестественной тишине. Еда казалась безвкусной, я лишь перебирала ее вилкой, не в силах проглотить ни кусочка. Когда Картер предложил вино, я отказалась — один лишь запах вызвал у меня приступ тошноты.
Мы говорили о маме, о сестренках, о нейтральных, безопасных вещах. Но под слоем светской беседы бушевало море невысказанного. Когда он заметил, что я не ем, его «Ешь» прозвучало как приказ, и я механически поднесла ко рту несколько кусочков.
Позже, когда мы уже возвращались домой, я не выдержала. В темноте салона, под убаюкивающий гул двигателя, я спросила:
— Почему? Почему ты устроил этот ужин? Зачем все эти свечи, этот будуар... зачем заставлять меня говорить то, что ты не хочешь слышать?
Он не ответил сразу, его пальцы лишь сильнее сжали руль.
— Потому что я мог, — наконец произнес он, и в его голосе звучала необъяснимая горечь. — Потому что это — последнее, что я могу себе позволить.
Мы приехали в квартиру. Едва дверь закрылась за нами, отбрасывая нас в безмолвие огромной пустой квартиры, напряжение, копившееся весь вечер, достигло пика. Я подошла к нему, глядя ему прямо в глаза, и без единого слова прикоснулась губами к его губам.
Сначала это был нежный, почти робкий поцелуй. Но он длился недолго. Что-то в нем щелкнуло, какая-то последняя преграда рухнула. С рычанием, полным неподдельной, животной страсти, он ответил мне, его руки впились в мои бедра, прижимая меня к себе так, что я почувствовала каждую линию его напряженного тела. Он разорвал поцелуй лишь для того, чтобы с силой снять с меня платье. Ткань соскользнула на пол с шелковым шорохом.
Он подхватил меня на руки и, не отрывая губ от моей кожи, понес в спальню. Но мы не добрались до кровати. Он опустил меня на огромный кожаный диван, что стоял в гостиной, и, скидывая с себя одежду, навис надо мной. Его глаза пылали в полумраке, отражая огни города за панорамным окном.