— Я не хочу нежности сегодня, — прошептал он, его губы обжигали мое плечо, оставляя влажный след. — Я хочу помнить каждую твою слезу, каждый стон, каждую судорогу.
Его пальцы грубо раздвинули мои ноги. Он вошел в меня одним резким, властным движением, без прелюдий, без подготовки. От неожиданности и боли, смешанной с диким наслаждением, я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он не дал мне опомниться, задавая быстрый, неумолимый ритм, его толчки были глубокими, почти болезненными, вышибающими из головы все мысли, кроме одной: он здесь, он со мной, сейчас, в этот последний миг.
— Скажи еще раз, — просипел он, его дыхание обжигало мою шею. — Скажи, что ты любишь меня.
— Я люблю тебя, — стонала я в такт его движениям, чувствуя, как внутри меня нарастает знакомое, сокрушительное напряжение. — Я люблю тебя, Картер.
Его губы сомкнулись на моем соске, зубы слегка сжали нежную кожу, и волна удовольствия, острая и почти невыносимая, прокатилась по всему телу. Я выгнулась, чувствуя, как теряю контроль, как мое тело трепещет под его напором. Он перевернул меня, заставив встать на колени, и снова вошел сзади, его руки сжимали мои бедра, прижимая к себе еще теснее.
Это был не секс. Это было сражение. Битва двух одиноких душ, пытавшихся через боль и плоть донести друг до друга то, что было невозможно сказать словами. Я отвечала ему с той же яростью, откидываясь назад, чтобы он мог глубже войти, целуя его плечо, кусая его руку, которую он обвил вокруг моей талии.
Оргазм накатил на меня внезапно, сокрушительной лавиной, вырывая из горла пронзительный, надрывный крик. Мое тело содрогнулось в серии судорог, и я почувствовала, как он, с глухим стоном, изливается в меня, его собственное тело на мгновение обмякло, прижимая меня к дивану всей своей тяжестью.
Мы лежали так, слившись воедино, слушая, как наши сердца выстукивают безумный ритм. Его член все еще был внутри меня, и я не хотела, чтобы он уходил. В этой наполненности была илзия целостности, единства, которого нам было не суждено достичь.
Он медленно вышел, и я невольно поморщилась — от физической пустоты и от осознания неминуемого конца. Он лег рядом, его рука все так же лежала на моем животе. Мы не говорили ни слова. Слова были бы лишними и слишком болезненными.
— Иди в душ. Мне нужно уехать по делам. Но я скоро вернусь.
Я кивнула и встала с дивана, начала движение в сторону ванной. Его голос снова остановил меня:
— И нет, ты не можешь позвонить подругам. Помни наши две недели. Только я.
Я молча вышла. Одиночество в роскошной квартире показалось мне особенно гнетущим. Я приняла душ, пытаясь смыть с себя его запах и следы страсти, но они въелись в кожу, в память, в саму душу. Я выполнила задания, разослала письма преподавателям и закрыла ноутбук. Мысль проверить новости показалась кощунственной.
Укладываясь в постель, я снова почувствовала тот странный, короткий укол внизу живота. Острая, точечная боль, которая тут же прошла. «Надо сходить к врачу, — устало подумала я, проваливаясь в сон. — Как только все это закончится». Но где-то в глубине, под слоем усталости и горя, шевелился крошечный, испуганный вопрос, на который я боялась даже намекнуть.
37
Последний день. Эти слова отдавались в моем сознании зловещим, похоронным звоном. Я проснулась не от солнечного света, а от тяжелого, свинцового чувства в груди, которое сдавило сердце еще до того, как я открыла глаза. Оно лежало на мне, холодное и неумолимое, предвестник той лавины боли, что должна была обрушиться на меня сегодня. Сегодня. Когда часы пробьют полночь, и наша сказка, наш хрупкий, прекрасный обман, превратится в тыкву.
Весь день Картер был невыносимо внимателен. Он будто пытался втиснуть в эти несколько часов всю нежность, на которую был способен. Мы смотрели комедию, но я не слышала шуток. Сквозь смех актеров до меня доносилось лишь тиканье напольных часов в гостиной — отсчет последних секунд моего счастья. Между нами висело незримое, но плотное напряжение, словно стена из толстого стекла. Я могла видеть его, чувствовать его тепло, но не могла достучаться.
Иногда я ловила его взгляд на себе — задумчивый, почти… скорбный. И в эти мгновения во мне вспыхивала бешеная, иррациональная надежда. Он не хочет этого. Смотри, он не хочет отпускать тебя! Но затем он отводил глаза, и стена становилась еще выше и прочнее. Если он не хотел конца, почему так решительно, с таким ледяным упорством подписывал нашему будущему смертный приговор?