Мы заполняли день чем попало — фильмы, бессмысленные разговоры о погоде, о книгах. Все было пропитано фальшью, как прокисший сироп. Я цеплялась за каждую его улыбку, каждый мимолетный жест, отчаянно пытаясь впитать их, законсервировать в памяти, как запах его кожи, как звук его смеха.
Вечером, когда солнце уже утонуло в горизонте, окрасив небо в багровые, похоронные тона, в квартире раздался звонок. Картер пошел открывать. Я прислушалась — доносился его низкий голос и другой, мужской, чужой. Они о чем-то коротко поговорили, и вот он вернулся на кухню, держа в руках несколько контейнеров, заботливо завернутых в фольгу.
— Последний наш ужин, — произнес он, и эти простые слова прозвучали как окончательный вердикт.
Я молча поднялась, подошла к нему, поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Поцелуй был горьким, как полынь. Я забрала у него контейнеры, и мои пальцы дрожали. Мы вместе накрыли на стол — этот огромный, полированный стол, за которым я когда-то чувствовала себя такой одинокой, а теперь он казался мне самым уютным местом на земле. Каждое движение — постановка тарелки, раскладывание салфеток — было прощанием. Сердце разрывалось на части, и каждая его частица кричала от пронзительной, тупой боли, которая растекалась по всему телу, до самых кончиков пальцев.
— Шона, давай сегодня… давай не будем грустить, — его голос прозвучал непривычно мягко, почти умоляюще. Он сел напротив, его глаза искали мои. — Я хочу, чтобы этот день запомнился нам… особенным. Он почти закончился. И, как бы безумно это ни звучало… я буду скучать по тебе.
В его словах была такая щемящая искренность, что у меня снова заныло внутри.
— Я тоже буду скучать, Картер, — прошептала я, и голос мой предательски дрогнул. — Но я так и не понимаю… Почему? Почему мы должны это прекратить? Что мы построили за эти недели… разве это ничего не значит?
Его лицо снова стало непроницаемой маской.
— Не сегодня, Шона. Сегодня я не хочу об этом говорить. Давай просто поужинаем.
Мы ели в тягостном молчании. Еда была изысканной, но на моем языке она ощущалась безвкусной глиной. Я запихивала ее в себя, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Горечь от его отказа обсуждать наше будущее была едкой и жгучей, как кислота.
Когда мы закончили, я, словно автомат, убрала тарелки в посудомойку, вытерла стол. Потом стояла у раковины, смотря, как струйка воды смывает с моих рук невидимую грязь, не зная, куда деть себя, как пережить эти последние, самые мучительные часы. На часах было девять. Тоска, тяжелая и липкая, как смола, уже полностью завладела мной.
Внезапно я почувствовала его тепло за спиной. Его руки обняли меня, прижали к его твердому, знакомому телу. Я обернулась, поднялась на цыпочки и, глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Ты должен мне одно желание. Помнишь?
Он нахмурился.
— И что же ты хочешь, малышка?
— Покажи мне, — выдохнула я, и в голосе моем слышались и мольба, и отчаянный вызов. — Покажи мне, как могла бы выглядеть твоя любовь. Всего один раз. Чтобы у меня осталось что-то… что я смогу бережно хранить в своем сердце, когда тебя не станет.
Он смотрел на меня с такой острой, пронзительной болью в глазах, что мне показалось, он вот-вот разобьется вдребезги. Затем он медленно кивнул. И его губы коснулись моих с такой нежностью, от которой перехватило дыхание. Это был не поцелуй, это было причастие. Касание, полное такой щемящей грусти и прощания, что слезы снова навернулись мне на глаза.
Он вел меня в спальню, и каждое его прикосновение было словно опаляющим и ледяным одновременно. Он снимал с меня одежду с благоговейной медлительностью, целуя каждый освобожденный участок кожи — ключицу, изгиб плеча, трепетное место на запястье. Он относился ко мне как к хрустальной вазе, которую вот-вот уронят и она разобьется на тысячу осколков.
Когда он устроился между моих ног и его язык коснулся самой сокровенной части меня, я зажмурилась, пытаясь удержать в себе это ощущение. Он ласкал меня с таким бесконечным терпением и искусством, будто выводил священную мантру. Каждое движение его языка было словно признанием, которое он не мог произнести вслух. Это была агония блаженства. Он доводил меня до самого края, до головокружительной пропасти, заставляя тело трепетать в немом вопле.
Он вошел в меня медленно, нежно, заполняя пустоту, которая вскоре должна была стать вечной. Его движения были плавными, почти молитвенными. Он целовал меня, шептал что-то несвязное на непонятном языке, и я, одурманенная болью и наслаждением, позволила себе поверить. Поверить, что это — его любовь. Такой, какой она могла бы быть. Тихой, нежной, всепоглощающей.