Я стала быстро, с дрожащими руками, запихивать свои вещи в сумку. Он молча наблюдал, как тень, как призрак, преследующий меня по пятам. Когда я, уже одетая, рванула к выходу, его рука снова схватила меня за локоть.
Я резко обернулась и с силой отшвырнула его руку.
— Я сказала — НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! — закричала я, и мое лицо исказила гримаса отвращения. — Иди к своей невесте! Трогай ее, целуй ее, трахай ее, если тебе так хочется! Но ко мне — никогда. Понял? Никогда! Блять! Ты мог сказать мне все сам! Ты мог дать мне шанс… шанс подготовиться! Сохранить хоть каплю достоинства!
— И что бы это изменило? — его голос все так же оставался ледяным. — Ты бы тогда уже давно ушла от меня, Шона. Ты любишь меня. И неважно, когда бы ты узнала — час назад, неделю, месяц — твоя реакция была бы точно такой же.
— Люблю? — я выплюнула это слово, как яд. — Забудь. Ты — урод. Ты не заслуживаешь ничего, кроме презрения. Ты не заслуживаешь моей любви. Я ненавижу тебя. Я буду ненавидеть тебя каждый день, каждый час, каждую секунду до конца своей жалкой жизни!
Он сделал шаг ко мне, слишком близко. Его пальцы впились в мое лицо, принуждая посмотреть на него. А потом его губы грубо прижались к моим. Это был не поцелуй. Это было осквернение.
Звук моей ладони, ударившей его по щеке, оглушил тишину. Резкий, сухой, как выстрел.
— Я сказала — не прикасайся, — мой голос вдруг стал тихим, холодным и абсолютно спокойным. В нем не осталось ни слез, ни истерики. Лишь пустота. — Хорошей тебе семейной жизни, ублюдок. Наслаждайся своим выбором.
Я вышла за дверь и захлопнула ее. Не побежала, не пошла. Просто захлопнула. Словно закрывала крышку гроба. Гроба для нас двоих.
Я не помнила, как добралась до общежития. Мир вокруг был размытым, нереальным. Я была куклой с разбитым стеклянным сердцем, из которого сыпались осколки, впиваясь в плоть при каждом шаге.
Кора ждала меня. Она стояла в дверях нашей комнаты, и ее лицо было искажено состраданием. Она не сказала ни слова. Просто открыла мне объятия. И я рухнула в них, без сил, без слез, без голоса. Мое тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь.
Она просто держала меня. Крепко. Молча. Она не требовала объяснений, не задавала вопросов. Она просто была рядом. А я, уткнувшись лицом в ее плечо, наконец позволила боли поглотить себя целиком. Так начался мой личный ад. Ад, в котором не было пламени, лишь бесконечная, ледяная, беззвучная пустота.
38
Тишина в комнате общежития была густой и тяжелой, как болотная тина. Четыре дня. Целых четыре дня я провела в этом вакууме, где не существовало ничего, кроме давящей груди боли и бесконечного, изматывающего чувства потери. Я отключила телефон, отрезав себя от мира, который казался мне теперь враждебным и чужим. Мои дни сводились к двум состояниям: коматозный, беспробудный сон, не приносящий отдыха, и лежание в оцепенении, когда я часами могла смотреть в потолок, видя лишь искаженное маской боли лицо Картера.
— Шона, пожалуйста, поешь что-нибудь, — голос Микки прозвучал приглушенно, словно доносясь из-за толстого стекла. Она сидела на краю моей кровати, ее обычно жизнерадостное лицо было искажено беспокойством. — Ты за эти дни просто исхудала до тени. Сквозь тебя просвечивает.
Я лежала к ней спиной, уткнувшись лицом в подушку, которая уже впитала в себя все мои беззвучные слезы. Еда? Мысль о ней вызывала тошноту. Зачем? Чтобы поддерживать это жалкое существование? Чтобы чувствовать боль еще острее? Я медленно, с трудом повернула голову и встретилась с ее взглядом. В моих глазах не было ничего — лишь пустота, выжженная дотла пустыня. Я беззвучно покачала головой.
— Я понимаю, что тебе больно, — Микки попыталась говорить мягко, но в ее голосе слышалась нарастающая паника. — Черт возьми, я даже не могу представить, насколько. Но это не повод умирать заживо! Ты не живешь, Шона, ты просто существуешь! Ты не говоришь, не ешь, не пьешь! Это уже не горе, это — саморазрушение!
Я снова посмотрела на нее, и в моем взгляде читалось лишь полное, абсолютное безразличие. Ее слова отскакивали от меня, как горох от стены.
— Ты выглядишь ужасно! — ее голос дрогнул, и она с силой сжала мою руку, пытаясь достучаться. — У тебя огромные фиолетовые синяки под глазами, кожа серая, щеки впали! Неужели тебя это устраивает? Неужели ты хочешь так сгореть?
Я отвела взгляд, снова погружаясь в свой кокон апатии. Но в этот момент внизу живота, прямо под лонной костью, резко и сильно кольнуло. Боль была острой, пронзительной. Я невольно сжалась в комок, издав тихое, шипящее «а-а-а» и схватившись за живот.