— Черт! — Микки вскочила. — Что с тобой?! Это уже не похоже на просто стресс! Это ненормально! Шона, всё, хватит. Собирайся. Мы едем в больницу. Сейчас же.
Мысль промелькнула туманно: «Может, я и правда умираю?» И это показалось мне не страшным, а почти желанным исходом. Избавлением. Я снова повернулась к стене, начав разглядывать трещинку в штукатурке — мою новую вселенную.
Микки громко, почти с отчаянием выдохнула.
— Хорошо. Если ты не встанешь и не пойдешь со мной сейчас же, я вызываю скорую. Пусть приезжают, увозят тебя на носилках, под капельницами. Выбирай. Или ты идешь сама, или я обеспечиваю тебе публичное зрелище.
В ее голосе не было никаких сомнений. Она говорила на полном серьезе. Внутри меня что-то надломилось. Последние остатки гордости? Страх перед унижением? Я с раздражением, с ненавистью ко всему миру, посмотрела на нее, но медленно, шатаясь, поднялась с кровати. Голова закружилась. Я взяла свою косметичку и, не глядя на подругу, поплелась в сторону душевых.
«Надо проветриться», — тупо подумала я. И в этом была лишь доля правды. Мне нужно было смыть с себя этот запах боли и несчастья.
Раздевшись в кабинке, я невольно подняла глаза на зеркало. И застыла в ужасе. Отражение в мутном стекле было не моим. Это был призрак. Скелет, обтянутый бледной, почти прозрачной кожей. Ребра выпирали жутким частоколом, живот ввалился, обнажая неестественно острые тазовые кости. Ноги напоминали две хрупкие спички, а грудь… куда делась моя грудь? Я отвернулась, чувствуя приступ тошноты. Зрелище было слишком отвратительным и жалким.
Стоя под ледяными струями душа, я впервые за четыре дня почувствовала что-то кроме онемения. Жгучий стыд. Стыд за свою слабость, за свое саморазрушение.
Когда я вернулась в комнату, уже одетая, я посмотрела на Микки и произнесла первые за четверо суток слова:
— Поехали в больницу.
Мой голос был чужим — низким, хриплым, скрипучим, будто я много лет не пользовалась им.
Мы ехали в такси в гробовом молчании. Я смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, и люди казались мне куклами, механически разыгрывающими какую-то бессмысленную пьесу.
В больнице все было как в тумане. Регистратура, белые стены, запах антисептика. Врач — уставшая женщина лет пятидесяти — расспрашивала о симптомах. Я отвечала односложно.
«Не ем. Не сплю. Болит здесь. Тошнит. Все время холодно».
Она кивала, ее лицо было невозмутимым. Взяла анализы крови, мочи. Потом мягко, но настойчиво уложила меня на каталку и поставила капельницу.
«Вам нужно питание, дорогая. Хоть вот так, через вену».
Я не сопротивлялась. Мне было все равно. Я смотрела, как жидкая глюкоза по капле вливалась в мою вену, и думала, что это довольно метафорично — меня «кормили» жизнью насильно, как больного младенца.
Время потеряло смысл. Я могла пролежать так минуту или час. Потом дверь открылась, и вошла та самая врач. На ее лице играла легкая, профессиональная улыбка.
— Ну что, поздравляю вас, — сказала она, просматривая результаты на планшете. — Вы беременны. Срок пока совсем маленький, около двух недель. Редко так рано определяем, организм у вас чувствительный, видимо.
Мир остановился. Звуки больницы — гул голосов, скрип колес каталок — смешались в один оглушительный гул. Прямо в виски мне ударили два слова: «Ты беременна».
Я не дышала. Не моргала. Стану мамой? В восемнадцать лет? После всего, что случилось? Паника, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Это невозможно. Этого не может быть.
Врач, видя мой шок, поспешила успокоить:
— Не волнуйтесь, вы молодая, здоровая девушка, все у вас пройдет хорошо. Сейчас самое главное — начать нормально питаться и встать на учет. Я выпишу вам фолиевую кислоту, витамины…
Она продолжала говорить, что-то про питание, режим, анализы. Но ее голос доносился до меня как сквозь толщу воды — глухой, неразборчивый. В голове стучала только одна, ясная и чудовищная мысль: «Я беременна от Картера Кинга».
И тогда во мне поднялась волна. Не боли, не отчаяния, а чистой, неконтролируемой ярости. Он отнял у меня все: доверие, любовь, достоинство. И теперь его часть, его плоть и кровь, пустила во мне корни? Первой, животной реакцией было одно слово: «Аборт». Избавиться. Вырезать эту опухоль, эту память о предательстве.
Но почти сразу же, следом, пришло другое чувство. Живое, теплое, пугающее. Нежность. Защита. Это был не он. Это был мой ребенок. Наш ребенок. Часть меня. И я внезапно с абсолютной ясностью поняла — я не смогу. Я не уничтожу невинное существо из-за ненависти к его отцу.