Опровергать правдой любую условность невозможно. Ответ будет: мы это все знаем, но просто придаем этому действию (предмету) вот такое значение.
Люди, которые играют в игры, и игры, в которые играют люди. Играем Паганини в четыре руки с Эриком Берном.
…Здесь только что следует сказать. Имея дело с любой системой условностей — от амулета до письменности — мы различаем форму и содержание. Святыня, символ, ритуал, знак — дают расхождение формы и содержания. Ценность материнского медальона не в трех граммах золота, и смысл письменности не в черточках и крючочках. Обычный промах попыток десакрализации — правдолюбцы ниспровергают форму как ложь, но пролетают сквозь невредимый смысл святыни, пребывающий в другом измерении.
Защищая свои святыни от покушений — люди защищают не краски на ткани, не деревянные изделия и даже не каменные здания, в которых все равно никто не живет. Они защищают идеологический каркас своего социума, с которым едины и без которого жить не могут. Бренная сущность ритуальных предметов понятна.
Любые святые мощи — материально не более чем некие обломки косточек и обрывки тряпочек. Поклонение им — безусловное язычество, масса элементов которого проросла в христианство. В чем суть?
В человеке есть потребность материализовать свои чувства и свою веру. Ибо любая эмоция взывает к действию и ищет выхода в вещественный мир. Так в ярости ломают мебель или в радости хлопают по столу, издают клич и восторженно ругаются.
Он верит. А поговорить с кем? А чувства и мысли выразить кому? А где это сделать? А во что одеться? То есть: вера требует материализации, предметов требует. Предмет — он укрепляет веру, успокаивает человека: вот, можно посмотреть и потрогать, или хоть через стекло поцеловать. Зрительные и тактильные ощущения прибавляются к религиозному чувству.
Так что в гробу он тебя ведал с твоими разоблачениями. Религия — это вообще отдельно. И. Можно бороться с ее предметным выражением и голосовать против идолопоклончества и за иконоборчество. А — идея?!
Вот хитрые иудеи поклоняются не предметам, а Слову Божию, ему и кланяются, и в качестве церемоний читают Тору. Но даже для них ценные старые свитки наполняются предметным значением!
……………………………………………………
В знаменитом эссе «О мнимом праве лгать из человеколюбия» великий Иммануил Кант доказывает, что он не так велик, как его устоявшийся образ. Подобно любому серьезному мыслителю, создавшему собственную теорию, Кант был в известной мере параноик и мономан. То есть все явления в мире такой человек автоматически видит прежде всего под собственным и ему плодотворным углом зрения, исключительно с точки зрения своего учения. Противоречащие ему аспекты разум искренне затеняет, теряет, не замечает. Пример Карла Линнея, долго и с сопением рассматривавшего полевой цветок, количество лепестков которого нарушало его теорию, а затем растершего цветок ногой по земле и облегченно продолжившего свой путь — этот наглядный до кинематографичности пример, этот поднимающийся от метафоры до символа реальный случай — прекрасно иллюстрирует подход к жизни почти любого теоретика.
Ложь есть трансформация субъектом информации, транслируемой объекту, с целью вызвать у него желаемую реакцию. Таково корректное определение.
Видов и типов лжи море, и ни один из них не стремится заместить себя правдой. И более того: иногда правда подобна цунами, сметающему вместе с ложью весь пейзаж… и после нее остаются лишь обломки и трупы.
Правила поведения в обществе запрещают немалый сектор правды. Сказать правду в лицо дураку и уроду — означает травмировать человека и нарушить работу команды. В ответ ты мгновенно узнаешь правду о себе: хам и неряха. Два трупа возле танка украсят траурный пейзаж. А где мы потом наберем народу на мамонта охотиться?
В наши задачи не входит перечислять, классифицировать и анализировать все виды лжи: косметическая, патологическая, мистификации, клевета, хвастовство, лесть, преувеличение и так далее.
Это все отдельный и объемный раздел психологии и социопсихологии.
Мы упомянули здесь только о лжи как неотъемлемой части нашей нормальной жизни. Лжи как необходимом социальном феномене. Лжи, которую так даже не называют. Лжи как терпимости, доброжелательности, приветливости.
Ложь как общественный договор о доминировании позитива в человеческих отношениях — вот так я рискнул бы выразиться. Когда люди ведут себя так, как если бы они были лучше, чем есть на самом деле. Но если они себя так ведут — то общество в целом и становится на самом деле лучше! Комфортнее, работоспособнее, перспективнее — и может предоставить своим членам больший доступ к большему числу благ.