А религия клеймилась в газетах и речах как «поповщина», «религиозный дурман», «сказки» и «опиум для народа». Потому что религия — это плохо: она против науки, препятствует образованию, мешает построению светлого будущего, лжет про устройство мира и заставляет человека подчиняться кровососам-эксплуататорам.
Если узнавали, что человек молился в церкви, или крестил ребенка, или носит нательный крестик — такого «прорабатывали»: публично критиковали на общем собрании, уличая в чуждом мировоззрении, требовали самокритики и отречения, и определяли: изгнать из коллектива или дать испытательный срок для проверки, как он сменит свои взгляды на правильные, коммунистические, атеистические то есть.
Слово «верующий» было синонимом для: «отсталый», «темный», «малограмотный», «не наш». И граничило с понятиями: «идеологический враг», «морально чуждый», «диверсия». Короче — это плохой человек, быть таким стыдно и не надо. Исправляйся, пока не поздно. Вот такой смысл в слово вложили.
То есть на низовом и конкретном уровне вся борьба с нежелательным явлением сводится к конкретному порицающему слову, выражающему порочность нежелательного взгляда: «поповщина». Это обвинение в лицо врагу. За ним следует наказание.
Но борьба с религией в СССР велась кучкой малограмотных агитаторов, зато поддерживалась револьвером системы «наган» и пистолетом системы «маузер». Это было очень эффективно — но грубо, конечно.
Борьба же за политкорректность на Западе велась массами кандидатов в интеллектуалы во главе с квалифицированной профессурой. Там были философы, там были социологи, там были юристы, поднаторевшие в защите прав кого угодно на что угодно; а еще там были психологи, понимавшие человеческую психологию, и филологи, знавшие много человеческих и даже доселе нечеловеческих слов.
И они провели работу — кладезь наслаждений для любителей семантики и семиотики. Они стали вербально и семантически оформлять явления. Для их обозначения они изобретали и вводили в употребление новые слова, придавая им нужные, заданные коннотации. Это был революционный прорыв в области социальной лингвистики.
Скажем. В любом школьном классе новичка встречают несколько настороженно. Кто он, каков? Задира или тихоня, сильный или слабый, умный или так себе, спокойно войдет в сложившиеся отношения или начнет выступать и показывать себя? И класс незаметно и неощутимо напрягается, готовый поддержать своих и сложившийся порядок на случай какого-либо конфликта, какой-либо попытки новичка изменить то, что есть.
Это нормальная реакция любой социальной системы на введение нового члена. Реакция самосохранения. Консервативная. И каждый дорожит своим местом. Любые перемены чреваты возможными ухудшениями и сложностями, борьбой за свои интересы. Конечно тут напряжешься.
А если твоему батальону придают ударную роту? И ее гордые воины смотрят свысока на твоих бойцов, и возникают стычки самолюбивых двадцатилетних солдат, отстаивающих свою иерархию авторитетов? Любому командиру это известно.
Как встречают новых соседей, въехавших в коммуналку? Нового зека в камере? Новую семью в деревне? Неизвестного матроса в сработанном экипаже? Настороженно встречают. Присматриваются. Пробуют на зуб. Составляют постепенно мнение. И не о каждом это мнение будет положительным. Иногда и сука какая въедет, упаси боже, не зарадуешься.
Все это должно быть очевидно любому социопсихологу. Банально. Групповой консерватизм. Нормально.
А если новичков группа, и у них свои обычаи, и они все делают вместе? И не торопятся перенимать все ваши обычаи и привычки? И готовы к агрессивной реакции, если им что не нравится? Да ну их на фиг. Лучше не надо. Лучше мы без них.
А медики подтвердят: у старожилов скачет давление, часто возникает беспокойство, рассеянное внимание, понизилась работоспособность. В стрессе они, короче. И с точки зрения медицины им такое соседство не рекомендуется.