«2 мая 1920 г. Сегодня сделал экскурсию в Эски-Орду с Двойченко, Обручевым, Поповым, Вебер, Высоцким, Дм. Ив. Щербаковым. Хороших образцов не нашли. Были на университетской лошади, на дрогах. <…> Удивительно, как на небольшом пространстве мы видели разнообразие геологическое, совершенно необычное в России. Эоцен, верхний мел, триас, конгломерат, карбон, нашли фауну — моллюсков, изверженные породы»4. И все же кабинет вскоре начал приобретать вполне учебный вид (он существовал до последней мировой войны).
Точно так же, как в Питере и Киеве, он и здесь пытается создать Комиссию по изучению естественных производительных сил (КЕПС), думая использовать и занять делом скопившиеся здесь крупные научные силы и преобразовать народное хозяйство Крыма. Первое время комиссия рассчитывала на небольшие ассигнования правительства Юга России и на многочисленные образовавшиеся здесь кооперативы, а потом — перейти на самообеспечение, давать отдачу, поскольку подсказывала места приложения капитала.
Как и в иных местах, наука — единственное, что росло и развивалось в Крыму. Остальное — разваливалось. КЕПС смогла объединить многочисленные научные силы полуострова: Севастопольскую, Салгирскую, Карадагскую биологические станции с их библиотеками и лабораториями, Никитский ботанический сад, Симеизское отделение Пулковской обсерватории, исторические, археологические, художественные музеи, библиотеки. В Керчи в 1919 году при поддержке города и кооперативов возник даже университет, названный Боспорским. В нем существовало три факультета. Работали музеи: естественно-исторический Таврического губернского земства, Ялтинский естественно-исторический. Собирались научные общества: очень почтенное старое естествоиспытателей; новые: математическое, историко-философское (во главе с Георгием Вернадским), любителей музыки и истории, Таврическая архивная комиссия.
Как и две первые, крымская комиссия двинулась сразу стремительно. За какие-нибудь полгода, к концу 1920-го — началу 1921 года работа пошла полным ходом и уже вышел первый сборник трудов, в который вошли исследования о хлебных злаках полуострова, о киле — белой глине, о морских ресурсах.
КЕПС быстро наметила пути разведки полезных ископаемых, энергетических ресурсов, воды. Даже нашелся способ делать неплохую бумагу из местного тростника.
Если бы действительно осуществилось невозможное и в Крыму образовалось независимое русское государство, оно ни в чем не испытывало бы недостатка. По образованию и культуре оно вполне отвечало бы европейскому уровню. Ведь главные из всех ресурсов — ум людей и их знания.
Через год, выступая в Петрограде перед коллегами с изумительным по полноте отчетом о научной работе в Крыму, Вернадский сделал такой вывод из своего опыта: «Этот прилив умственных сил в Крым, в том числе многих замечательных русских ученых, создал для Крыма в эти годы благоприятные условия для научного творчества и исследования, несмотря на ужасающие внешние обстоятельства Крыма»5. Удивительно звучит и его окончательный вывод: «И как бы далее ни сложилась жизнь, ясно, что научная работа пойдет и дальше по этому же пути, ибо мы видим, что научная работа все время идет без всякой связи с меняющимися и непрочными темпами политической жизни. Она является здоровым жизненным проявлением, имеющим корни в глубине духовной жизни страны, которые переживут всякие внешние обстоятельства»6.
В апреле — мае он прочитал курс геохимии в университете. Студентов, надо сказать, записалось мало, поскольку он вклинился в учебный план внезапно. Вместе со студентами все лекции прослушал Обручев — геохимия новая дисциплина и для него. Друг Щербакова Б. А. Федорович вспоминал: «На лекциях Вернадского по минералогии алюмосиликатов и по геохимии они постигали тайны строения атома, материи и мироздания»7.
А вокруг, за пределами самоорганизующегося мира науки, на территории ВСЮР, творилось невообразимое. Дневник: «Жизнь становится все труднее. Безумная дороговизна, принимающая катастрофический характер. Люди получают ежемесячно в денежных знаках то, что они получали раньше годами. Кругом все устали. Ужасно жить без угла. Вот уже три года, как у нас нет Ноте’а. Почти без вещей. Все у чужих людей или сдвинутые в “уплотненных квартирах”. Это уплотнение всюду, реквизиции всюду и люди, наконец, начинают изнывать от такой жизни. Революция — и особенно большевизм ужасны именно таким влезанием в душу, в самое интимное, грабежи касаются всего, причем едва ли есть дом или квартира, которые остались бы за это время нетронутыми»8.