Они по сути дела возглавили уже поднявшееся среди образованных людей движение, негромкое и как бы незаметное, на самом деле вдохновляющее. «Никогда не было такой тяги к изучению старины, в частности, XVII века, как сейчас, — писал Дмитрий Иванович Вернадскому в 1926 году, — и изучение идет не отвлеченное, как у славянофилов сороковых годов, а самое доподлинное, по архитектурным памятникам, по произведениям искусства, затем — пока очень слабо — по литературным памятникам и по актам. Но всего этого накапливается такая масса (икон, рукописей, актов), что волей-неволей придется и за это взяться. И это не только в столицах. Нет, в губернских и уездных городах перед изумленным вниманием вырастают старинные памятники, как нечто новое, на что впервые открываются глаза, создаются музеи, появляются влюбленные в музейное дело, преданные до самозабвения делу изучения старины и окружающей действительности, толково во всем этом разбирающиеся люди»5.
Братство с головой ушло в краеведение. Ученик Гревса, историк и литератор В. П. Анциферов писал в своих мемуарах о том подлинном энтузиазме петербургской и московской ученой интеллигенции, с каким она развернула разнообразнейшую деятельность. Сам Иван Михайлович работал в Экскурсионном институте, потом в Центральном бюро краеведения вместе с Ольденбургом. Он совершил несколько больших инспекционных и методических поездок по городам России: Северу, Поволжью, организуя местные общества краеведов. «Это подвижники: в старину спасали душу в монастырях, — говорил Иван Михайлович, — а теперь поддерживают живую душу краеведением».
В Центральное бюро краеведения входило 1800 различных учреждений. Открывались музеи в бывших имениях и церквах, собирались общества изучения своего края. Выходили центральные и местные журналы. Возникли даже кладбищенские общества, охранявшие и бравшие на учет надгробные памятники. Некоторое время они сдерживали напор властей, рвавшихся покончить с «проклятым прошлым», превратить кладбища в парки и танцплощадки, а церкви в клубы и кинотеатры.
Важны самые малозаметные, но осознанные действия. Такова и деятельность Шаховского в Москве в исторических обществах, в кооперативном издательстве Сабашниковых (выпустившем два тома сочинений Корнилова о Бакунине). Такова и малозаметная работа Ольденбурга, которого эмиграция дружно осуждала за соглашательство, но не знала, что он, например, один из создателей Центрального бюро краеведения в Ажадемии наук.
Шаховской, ушедший тогда в изучение декабристской истории, Чаадаева, Пушкина, наверное, лучше других понимал смысл нового подполья. Накануне приезда Вернадского он в день братства, перенеся его по новому стилю на 12 января, снова обратился ко всем с письмом, назвав его «Вызов старикам и молодым», и напомнил о братстве и о его теперешней задаче. Главное, писал он, что делать сегодня, — собирать и обрабатывать письма, воспоминания, составлять историю их дружеского кружка. Оформленная историография поможет выявить более глубокий смысл братства, чем кажется сейчас.
Вернадский взял на себя в деле спасения культуры роль стратегическую. Почти сразу по приезде он выступает с новой инициативой в Академии наук — создать, точнее, восстановить созданную им было в 1922 году Комиссию по истории знаний.
Как всегда, ставит вопрос предельно широко. Не только история русской, но и мировой культуры выражается лучше всего в знаниях. Их движение в глубинах культуры должна изучать комиссия.
Открытие новой академической комиссии происходит 14 ноября 1926 года в домашнем рабочем кабинете инициатора. На это событие в Доме академиков собралось немало выдающихся соседей. И, конечно, Вернадский произносит речь — сильный выброс мысли в развитие науки о месте человеческого разума в природе, то есть о будущей ноосфере. Исходный тезис его речи: нет различия для естествоиспытателя в объектах природы — происходят ли эти явления в далекой галактике, в невидимом мире атома или в духовных переживаниях человека. Все они есть явления природы. Даже эфемерные, казалось бы, создания духа могущественным образом влияют на бытие природы. Неповторимые и неожиданные достижения знания поначалу возникают только у отдельного человека, они создаются только в личностной форме.