Советизация академии фактически завершилась. Введено еще одно новшество: аспирантура — для молодых ученых, вначале это были партийные выдвиженцы. Они вскоре оказались самыми злостными критиками и надзирателями за «буржуазными спецами». В результате советизации в 1933 году в академии уже насчитывалось 348 коммунистов. Образован всесильный партком. Началось планирование и вместе с ним постоянное склонение старых академиков на совещаниях и в документах по поводу этой внезапной напасти.
Международный авторитет советизированной Академии наук упал. Она вступила в период непрерывных перетрясок, перестроек и реорганизаций, не завершившихся и до сего дня.
Вернадского спасает кочевой образ жизни. Как только наступило лето «переломного года», он на три месяца оказался вдали от чисток и комиссий. Сначала побывал в Берлине на собрании Минералогического общества, а в начале июля приехал в Чехословакию.
Вместе с Наталией Егоровной они переживали радостное событие в жизни Нины — рождение дочери Танечки. Вместе с Толлями уехали в маленькое курортное местечко Груба Скала, расположенное в так называемом «чешском рае». Остановились в недорогой гостинице.
Вернадский много гулял по окрестностям. И конечно, работал над своей задушевной темой. Исправлял немецкий текст «Геохимии», которая предназначалась для академического издательства в Лейпциге. Книга вышла в 1930 году в авторизованном переводе. И как всегда, не упускал ничего значительного в литературе.
Личкову писал: «На днях получил книгу Eddington’a “The nature of the Physical World” — очень много заставляет думать. Он дает картину Мира, где нет законов всемирного тяготения в их обычном представлении. Довольно много было мне нового в некоторых следствиях. Попытка построить Мир, где действие законов причинности — ограниченное. Эддингтон делает из этого философские и религиозные выводы. <…> Мне, однако, кажется, что получающаяся картина Мира не может быть верна, так как Эддингтон принимает резкое отличие времени и пространства, по существу, упуская явления симметрии. Мне кажется, здесь является как раз возможность выявить значение симметрии»2.
Нетрудно заметить, что тут впервые открывается новый поворот темы живого вещества и вечности жизни. От атомного разреза вещества его мысль упорно стремится к понятиям пространства и времени, в которых картина мира выражается наиболее экономно и просто.
В чешском рае, по всей вероятности, написана или детально продумана большая статья «Изучение явлений жизни и новая физика», как раз и открывшая собой новый поворот окончательно. Книга английского астронома, горячего сторонника теории относительности, и рисуемая им картина мира побудили сопоставить ее с той, что вытекала из идеи живого вещества. Во всяком случае, заставила продумать и строго отнестись к самым коренным, фундаментальным чертам строения вещества.
Стремление к единству человеческого знания, к непротиворечивой его картине — и достоинство, и недостаток нашей натуры. Некое чувство влечет нас к завершенности, полноте и цельности. Каждая часть величественного здания должна соответствовать целому, простые вещи — сочетаться со сложными. В порыве к мировой гармонии совершено немало подвигов познания.
Но в нем же заключен и порок упрощения, возведения одной какой-нибудь черты до целого, до «причины космоса», по выражению Циолковского. У очередного достижения находятся адепты, неоправданно распространяющие его на весь человеческий опыт. Они невольно перекрашивают всю науку в новые тона.
Как дядюшка Евграф Максимович Короленко «все объяснял эволюцией» в пору повального увлечения образованных людей дарвиновской теорией, так последовательно, поддаваясь моде, в большой мере не научной, а связанной с философским осмыслением новых достижений или с религиозным опытом, «все объясняли» в свое время электронами, волнами и т. п. Теперь — относительностью.
Нужно обладать большим здравым смыслом, наблюдательностью и мужеством, чтобы противостоять очередному шуму, чтобы сохранить научное равновесие. И такие ученые, которые из упрямства или консерватизма мышления противостояли увлечениям, всегда находились. А можно противодействовать увлечениям и силой нового знания.
Принцип неизменности количества жизни явно противоречит теории Дарвина. Он настаивает на внутреннем, законосообразном развитии организмов взамен теории «направляющих воздействий условий среды». Изменчивость, текучесть, игра случайных условий и их сочетаний не увлекали Вернадского. Всегда хотелось найти то общее, что стояло за внешним. «Случай — детский лепет науки», — любил повторять он. Закономерное постоянство жизни, константность ее характеристик размножения, например, в дарвинизм не укладываются. Биологи слишком увлечены изменениями, подчеркивал он. А как быть с бактериями? Они и не думают эволюционировать, совершенствоваться, это абсолютно стабильная часть живого вещества. Бактерии бесконечно делятся в том виде, в каком мы их застали, миллионы и миллионы лет без перерывов.