Мысль и боль не отпускают Вернадского. В мае 1940 года, презрев запрет, послал на имя нового наркома НКВД J1. П. Берии письмо, приложив к нему две свои брошюры и записку на имя Шаховского: «Мой дорогой, бесконечно любимый друг Митя! Надеюсь, что и эта записка и эти две брошюры дойдут до тебя. Ни на минуту мы, твои друзья, не забываем тебя. Твои живы и здоровы. Твой внук Сережа — геолог, хорошо работает. Надеюсь, что тебе разрешат написать мне по поводу прилагаемых брошюр, касающихся дела моей жизни. О многом мы с тобой не раз вели разговор…»23 Текст черновика на этом обрывается. Такое впечатление, что у писавшего от волнения перехватило горло и он отложил перо, не в силах продолжать.
И только теперь — 10 мая 1940 года — посыльный принес Вернадскому извещение, что Шаховской умер от «паралича сердца 25 января в дальних лагерях». Вдове Анне Николаевне сообщили о том же в октябре 1940 года.
За неделю до своего ареста Дмитрий Иванович послал Гревсу стихотворение:
Да, Бог не требует от нас героической жизни. Но смерть желательно встретить, не дрогнув. Именно так встретил ее русский аристократ Дмитрий Иванович князь Шаховской, 78 лет от роду.
Ну а что же книга жизни? Несмотря на все трагедии и все переживания, ум и воля превозмогали. Почти каждая дневниковая запись 1938 года — в отличие от прошлых лет они становятся регулярными — начинается словами о здоровье, самочувствии и о книге. Она все время перед умственным взором, все время в центре внимания: работал над ней или — наоборот — что-то помешало работать над ней.
Думал над книгой особенно много осенью 1937 года, когда не занимался делами, а выздоравливал после частичной парализации. Можно зафиксировать и точную дату. 4 января 1938 года записывает: «Начал работать систематически над книгой»25.
«25 января, утро. Вчера гулял. Работал над книгой (Аристотель)»26. Об Аристотеле говорится в 87-м параграфе.
«6 февраля. Не записывал два дня. Была Мария Николаевна Столярова (врач. — Г. А.), давление 143/50. Маленькая аритмия. Работал над книгой»27.
«23 февраля, утро. Еще не вполне чувствую себя хорошо. Выехал прокатиться — Можайское шоссе. <…> Работал над книгой и метеоритами»28. С тех пор как ему выделили автомобиль, появилось это развлечение — изредка проехаться. Иногда с Наталией Егоровной, чаще — одному. Маршрут привлекал западный — Можайское шоссе, Воробьевы горы с их чудесным видом на Москву.
«12 марта, утро. Лежу. Вчера утром Мария Николаевна убедила меня лечь на два дня. Неприятно в сердце. Вчера лежал. Пишу лежа. Чувствую себя в общем недурно. Лежание ослабляет. Адонис и строфант (лекарства. — Г. А.).
Вчера диктовал книгу. Думаю о ней — стадия скотоводства»29.
Продвигается быстро. Стадия скотоводства — 110—115-е параграфы.
«16 марта, утро. Адонис. Последний раз массажист. Глаза. Очень хорошо работал над книгой. Скоро кончу первую отделку написанного в Лондоне, Праге и в Москве в 1936 году, до болезни. Теперь пойдет текст первоначальной сводки»30.
«28 марта. Хорошо работал над книгой. Много сделал по существу. Подхожу к концу “Введения”»31. Очень важное указание о «Введении». Оно означает завершение первого варианта книги, одного из двух ее направлений — более общего характера, чем биогеохимия. 12 апреля записывает, что заканчивает «Введение», а 21 апреля — уже о переделке, о работе над всем текстом.
Таким образом, именно тогда в процессе работы «Введение» разрослось и начало приобретать очертания самостоятельной книги. 22 апреля 1938 года В. И. Вернадский отметил в дневнике: «Пишу конец введения в книгу в первой редакции. Много думаю для конца о нашей философской обстановке. Как полезно это продумывать и изложить свободно»32. Речь явно идет о последних — 151–156 параграфах книги, которые посвящены именно теме господства официальной идеологии в стране и последствий такого положения для развития науки и всей духовной жизни людей. 3 мая появляется запись: «Работал над книгой. Сейчас как раз углубляюсь в диалектический материализм и создавшуюся у нас философскую обстановку. Удивительное явление в духовной истории русской мысли.