Он принимает близко к сердцу и хлопоты по открытию нового, уранового, дела, и несчастье с Наталией Егоровной, и удары по академии: арест Николая Вавилова, смерть большого биолога Николая Константиновича Кольцова под влиянием оголтелой травли в газетах, и полного разрушения любимой работы, арест академика Луппола — коммуниста, но хорошего специалиста. Все это плюс собственные желудочные и прочие августовские нарушения сказались в сердечном недомогании, надолго выбившем его из колеи.
Хронология: «17–18. IX. Резкое ухудшение в проявлении сердца. Непрерывные боли подмышками, в руках, спине, груди. Смог заснуть только к 3 часам утра — но боли продолжались. Начался процесс несколько дней ранее. 15 в воскресенье я решил утром погулять, но вернулся вскоре же вследствие начала: необычной интенсивности [болей]. Но я был у Наташи в Кремлевской больнице и 16-го, не пропуская. Но чувствовал себя не по себе. <…> Эндокардит, [врачи] единодушно согласны: нарушение кровообращения в одном месте в мускулах сердца. Лечение — лежать. Это повторение того, что было в 1937, когда на недели 3 потерял способность владеть тремя пальцами правой руки»16.
Снова постель, небольшое, но выводящее из строя повышение температуры. Урановые заседания прошли без него, как и другие академические комиссии: по метеоритам, по изотопам, по минеральным водам. Посылал туда только свои выступления, которые зачитывались другими людьми. Зато увеличилось количество посетителей и всяческих новостей, особенно связанных с новоявленной дружбой с Германией на фоне мировой войны. 23 сентября записывает: «Все лежу — по-видимому, какое-то упорное сердечное [заболевание], связанное с повышением Г. Стационарное положение. Вчера были А. П. Виноградов, Ферсман с женой, Паша. Слухи о больших неладах внутри партии. Бросается в глаза понижение ее делового и умственного уровня. Все дельцы и воры в ней устраиваются. Говорят о двух направлениях — /?/ю-германское и английское.
Евреи партийные — против Молотова, всё очень грубо, но зерно истины есть. А. Е. Ферсман рассказывал, что вчера передачи английского радио захватили Ленинград и Москву (?). Между прочим, передавали об ужасах с евреями — гестапо в Голландии. Тысячи в мучениях. Нехватка — для Москвы [только] — затруднения — с продуктами, все знают и упорно объясняют [союзом] с Германией»17.
До самого конца октября он вел то постельный, то полупостельный образ жизни под строгим контролем врача М. Н. Столяровой. Она то укладывала его в постель, то разрешала работать. Он, правда, работал и лежа, и с небольшой температурой.
Двадцать девятого октября записывает «Сегодня диктовал Ане утром V [выпуск] “Проблем биогеохимии”, который обдумывал. <…>
Потом Кулик — о метеоритах в новых воссоединенных частях — Западной Украине, Остзейском крае (называет Прибалтику по-старому. — Г. А.). <…>
Большая тревога. Ждут разрыва с Германией.
Большой страх. Полный хаос. Глухое, но общее недовольство. Голод всюду. Причина явлений — бездарная организация. Низкий уровень носителей власти. У них нет людей, а в стране их много»18.
Утешало только то, что дети его далеко теперь от диких европейских событий. В январе 1939 года Нина с дочерью переехала в США, в апреле к ней присоединился Николай Петрович Толль, и они стали вживаться в американское общество — с помощью брата, конечно. Уже в декабре 1939 года она сообщает, что работает в клинике близ Бостона по специальности «профилактика психических заболеваний».
Личков остается, как и Гревс, почти единственным слушателем Вернадского из тех, кому можно доверить серьезные вопросы. В августовское свидание он увез с собой «Очерки», ему Владимир Иванович посылает оттиски «Проблем». Книга вызывает у его адресата множество разнообразных, несущихся в беспорядке мыслей. Они то связываются с частными областями геологии, геоморфологии, географии, то воспаряют к вечным вопросам «теории Земли». В те дни сам Личков заканчивал книгу на планетную тему «Волны жизни и ритмы развития земного шара». Она, правда, осталась в рукописи. Конечно, часто думал о космологических проблемах.