Хомер, наконец, решился прервать этот поток:
— Замки, конечно, прелюбопытная вещь, мадам. Однако, гм… меня, как педагога, больше интересуют педагогические заведения… А здесь, я слышал, есть одна примечательная школа-интернат в горах… Ее как-то странно называют… Гнездо грачей, если память мне не изменяет…. Вы, должно быть, знаете что-нибудь об этой школе? Кажется, это интересно, а?
Достойное лицо начальницы передернулось.
— М-м-м… Не думаю, чтобы вы и ваши воспитанники почерпнули что-либо полезное в этой школе, — сказала она, тщательно подбирая выражения. — Видите ли, сэр, в нашем муниципалитете относятся к этой школе и ее руководительнице госпоже Берто… м-м-м… с некоторым, я сказала бы, предубеждением. В частности, о госпоже Берто ходят некоторые слухи… — И она многозначительно взглянула на американца: понимай, мол, сам, что это за слухи.
— Я уже кое-что слышал об этой даме, — сказал Хомер. — Впрочем, очень неопределенное. Но вы-то ее, наверное, хорошо знаете?
Госпожа Кассиньоль покраснела от негодования.
— Знаю ли я эту ловкачку! Эту интриганку, которая выдает себя за передового педагога и втирает всем очки? — взвилась она. — Да, сэр, я отлично ее знаю! Знаю, что все ее трудовые методы воспитания — сплошное надувательство! Но одурачивает она только несчастных провинциальных учителишек, которые приезжают к ней «перенимать опыт»! — Она язвительно засмеялась. — Подумайте: ездят туда, к ней, когда здесь же, в городе, есть образцовое учебное заведение действительно с передовыми воспитателями… Это же смешно, сэр!
— Простите, о каком образцовом заведении вы говорите? — неосторожно спросил Хомер.
Начальница метнула на него уничтожающий взгляд.
— О моем, сэр! О моем пансионе, известном не только в Европе, но и в вашей стране, — сказала она, чуть не по слогам отчеканивая каждое слово. — Культурные люди обязаны знать о моем пансионе.
Растерявшийся Хомер не знал, как и чем успокоить разбушевавшуюся госпожу Кассиньоль. Да и как ей было не бушевать! Несмотря на дорогостоящую рекламу, никто никогда не приезжал к госпоже Кассиньоль перенимать ее педагогический опыт, восторгаться ее методами воспитания. А к Марселине Берто постоянно ездили не только французские педагоги, но и преподаватели из других стран. Черная зависть грызла душу начальницы образцового пансиона.
— Вы знаете, сэр, эта тихоня, госпожа Берто, была женой известного франтирера. Прямо мороз по коже подирает, как подумаешь, что такое эта женщина! Она запугала даже нашего мэра, господина Лотрека. Вообразите, на каждом собрании педагогов твердит, что во Франции слишком мало школ, что правительство тратит чересчур много средств на военные приготовления, требует от мэрии, чтобы открыли школу в Заречье…
Теперь Хомер слушал госпожу Кассиньоль с величайшим вниманием. И начальница, подстегнутая этим вниманием, неслась дальше.
— А ее воспитанники! Вы только посмотрите на них! Ведь это бог знает что такое! Ходят в каких-то немыслимых комбинезонах, в колпаках, растрепанные, вечно измазанные то известкой, то глиной. Чему она их обучает? Каким-то ремеслам, какой-то практической геологии? Что это такое, я вас спрашиваю? И кого она из них готовит, хотела бы я знать! Бедные дети! У них, к сожалению, нет родителей, чтобы вступиться, отнять их у этой Берто. Говорят, их заставляют бегать и собирать подписи под каким-то воззванием красных. Вот до чего дошло дело! — Госпожа Кассиньоль понизила голос: — Сэр, я давно говорю: нет у нас крепкой власти. Давно надо бы проверить, что представляет собой госпожа Берто и ее школа. Разумеется, не нужно грубых мер, но исподволь, осторожно разобраться в том, что такое это Гнездо… Я, например, совершенно уверена, что обнаружились бы потрясающие факты! — и начальница с таким торжеством взглянула на Хомера, как будто ей уже удалось доказать преступные действия Марселины Берто.
НАДПИСИ НА СТЕНЕ
Высоченная лестница, похожая не то на жирафу, не то еще на какое-то длинношеее животное, поднялась, шевельнулась и начала осторожно вытягиваться вверх. Остановилась, потыкалась в стену, примащиваюсь и примериваясь. Нет, маловато. До тех вон светящихся букв еще добрых шесть-семь метров.
Снизу голос дядюшки Мишо — бодрый, распорядительный — закричал:
— А ну, ребята, еще одну секцию! Подавай! По-да-вай!