— Угу, — сказала Клэр. — Поедете вы с Корасоном и… я…
В это мгновение из травы поднялся взъерошенный, бледный Жюжю. Он слушал и слушал и все терпел, но тут терпению его пришел конец. Клэр, его Клэр уезжала выполнять такое важное поручение, а он должен был оставаться здесь один, без всякого дела, отстраненный от всего, отверженный.
— Клэр, Клэр, неужели я так и останусь и ничего не буду делать для собрания? — простонал он. — Клэр, ты только подумай! — Он простер маленькие смуглые руки к грачам: — Ребята, как же так?
«Старейшины» потупились. Всем было немножко стыдно за свою суровость. Клэр первая нарушила молчание.
— Ну вот что, — сказала она, вздыхая. — Самостоятельной работы мы Жюжю не дадим, как решили. Но зато я возьму его с собой в эту поездку. Не возражаете? — Она оглядела товарищей.
Все молчали.
— Молчание — знак согласия, — обрадованно шепнула Витамин и с симпатией взглянула на Жюжю: как он был счастлив, как благодарно смотрел на всех!
Совет закончился. «Старейшины» стали расходиться. И когда Жюжю, последний, скрылся за стеной гаража, из зарослей лопухов поднялась растрепанная голова.
— Ох, — сказал Юджин, болезненно морщась. — И тут покоя нет! Куда же спрятаться от вечных разговоров?
ТИХИЙ ГОРОДОК
Бывает так: из бурлящей, неистовой, грохочущей политическими грозами жизни, полной скрытого и явного напряжения, скрытых и явных интриг, мелочных и больших интересов, недостойных междоусобиц и настоящей борьбы за великое дело человечества, вдруг вырвется кто-то, попадет в маленький, удаленный от центра городок, увидит фонтанчик на площади, в котором женщины моют салат и овощи, гостиницу с мирным старомодным названием «Приятный отдых», траву, пробивающуюся сквозь камни на улицах. И вообразит приезжий, что вот наконец-то обрел он обетованную землю, где нет ни борьбы, ни междоусобиц, где нет голода, нищеты и безработицы, где радио, телеграф, телефон, газеты не приносят каждый час тревожных, надрывающих сердце вестей.
Именно такой рай вообразился бы прибывшему в Верней. На первый взгляд все было тихо и мирно в этом провинциальном городке. Пенясь, бежала под мостом горная река, блестели на солнце стекла электростанции, черный шпиль, увенчанный петушком, подымала к небу церковь. Но уже у церкви, у этой мирной обители ангелов и святых, приезжий почувствовал бы первое разочарование: возбужденные группки старух и стариков толпились у паперти, громко переговариваясь. И если бы приезжий вслушался в разговоры прихожан, то узнал бы, что кюре Дюшен, этот праведный, замечательный пастырь и подвижник, произнес только что проповедь, бичующую безбожников и бунтовщиков, тех, кто забыл о боге и призывает к нечестивым поступкам: к непослушанию власть имущим, к свержению тех, кто поставлен у кормила страны.
Голос Дюшена гремел, рокотал, взмывал вверх, к стрельчатым сводам, когда он говорил о достойнейшем сыне церкви, ныне подвергающемся гонениям нечестивых. Неслыханный поход готовят богоотступники против этого верного католика. Сам святейший папа, несомненно, пришлет свое благословение достойному сыну, потому что он, как никто, защищает интересы верующих. Под достойным сыном церкви кюре Дюшен подразумевал господина Фонтенака, а под богоотступниками — жителей Заречья.
Словом, в конце проповеди старики и старухи, находившиеся в церкви, были уже накалены до предела. Они вышли из храма не только не умиротворенные молитвой, но преисполненные чисто мирской сварливостью. Вот почему на паперти было так шумно и так азартно мелькали в воздухе сухие старческие кулачки.
Улица, улица, как ты быстро меняешься! Только что сонно зеленел бульвар, жарилась на солнце некрашеная эстрада для оркестра, солнечные блики лежали на клетчатых скатерках маленького кафе, давно стоящие часы на мэрии показывали все один и тот же благодатный, никуда не спешащий час. И вдруг…
Кажется, и солнце то же, и те же каштаны на площади, и те же девушки-хохотушки переговариваются из окна в окно. ан, нет! И солнце как будто померкло, и зелень потемнела, и уже не хохочут девушки, и дома выглядят замкнутыми и хмурыми. А в Заречье и вовсе тревожно. Молчаливые, сумрачные люди спешат быстрее войти в дома. Торчат по углам полицейские, разъезжают автомобили, набитые охранниками в черных мундирах. Кто-то из полицейских сорвал со стены «Юманите», но вместо нее теперь чернеет размашистая надпись углем: «Долой войны, которые нужны богачам! Да здравствует мир!» И дальше опять надписи: «Долой предателей из правительства!», «Долой атомную угрозу!», «Джи-Ай, убирайтесь домой!», «Да здравствует народный фронт!»