— Я тоже.
Из спальни донёсся Верин голос: «Мама! Папа! Я проснулась!» Мы переглянулись и рассмеялись. Момент был разрушен, но обещание осталось.
Весь день мы провели втроём. Гуляли по центру, зашли в кафе, где Вера съела самое огромное пирожное в своей жизни и перемазалась шоколадом. Дмитрий вытирал ей щёки, а я смотрела на них и думала: вот моя семья. Настоящая. Живая. Та, ради которой я готова рискнуть снова.
Вечером я проводила его на Московский вокзал. Мы стояли на перроне, Вера обнимала его за ногу, а я — смотрела в его глаза. Он наклонился и поцеловал меня — не в щёку. В губы. Мягко, но настойчиво.
— До субботы, — сказал он.
— До субботы.
Поезд тронулся. Вера махала рукой, пока состав не скрылся за поворотом. А я стояла и чувствовала, как внутри разливается тепло — предвкушение. Страх и желание. Смесь, от которой кружилась голова.
В субботу мы останемся вдвоём. Впервые за три года.
И я не знала, что из этого выйдет, — но была готова узнать.
Глава 25. Дмитрий
Я вернулся домой далеко за полночь. Поезд опоздал на сорок минут, но мне было всё равно. Я сидел у окна, смотрел на тёмные перелески и думал только о ней. О Кире. О том, что она сказала. «В субботу Лена заберёт Веру. Мы останемся вдвоём».
Вдвоём. В её квартире. Без дочери. Впервые за три года.
Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. Нужно было держать себя в руках. Я обещал. Никакого давления, никаких старых игр, пока она сама не скажет «да». Но мой организм плевал на обещания. От одной мысли о том, что я останусь с ней наедине, тело реагировало мгновенно — пах ломило, сердце колотилось, пальцы сжимались в кулаки.
Я хотел её. Дико. Нестерпимо. До боли.
Особняк встретил меня холодом и тишиной. Я прошёл в спальню, бросил сумку на пол и рухнул на кровать, не раздеваясь. Перед глазами стояла Кира — в утреннем халате, с мокрыми после душа волосами, с каплей воды, стекающей по шее в ложбинку между ключицами. Я вспомнил, как она протянула мне шёлковый платок. Как её пальцы дрожали. Как она сказала: «Я скучала по этому».
Она скучала. Моя девочка скучала по мне. По тому мне, которого я сам похоронил три года назад.
Я повернулся на бок и попытался уснуть. Не вышло. Тогда я встал, пошёл в душ, включил холодную воду и стоял под ней, пока зубы не начали стучать. Возбуждение отступило, но ненадолго. Мысли о Кире были сильнее ледяной воды.
Я лёг снова и заставил себя думать о практических вещах. О том, как подготовлюсь к субботе. Я хотел, чтобы этот вечер был идеальным. Не как раньше — грубо, властно, с порога. Она просила «шаг за шагом». Шаг за шагом — значит, я должен создать атмосферу. Безопасную. Уютную. Романтичную, чёрт возьми. Я не умел романтику, но ради неё готов был научиться.
Я составил в голове список. Вино — белое, сухое, она такое любила. Свечи — простые, без запаха, чтобы не перебивать её аромат. Еда — что-то лёгкое, фрукты, сыр. Музыка — тихая, фоновая, что-нибудь из того, что она слушала три года назад. Я даже помнил плейлист. Я всё помнил.
И ещё — шёлковый платок. Он лежал в кармане моей куртки, рядом с сердцем. Я достал его, развернул, провёл пальцами по гладкой ткани. Он всё ещё пах ею — ванилью и чем-то тёплым. Я сжал его в кулаке и закрыл глаза.
Суббота. Я должен быть терпеливым. Если она захочет только разговаривать, я буду разговаривать. Если она захочет целоваться, я буду целоваться. Если она захочет большего... я дам ей больше, но ровно столько, сколько она попросит. Ни грамма сверх.
Это будет самая трудная ночь в моей жизни. Но я справлюсь.
Рабочая неделя тянулась бесконечно. Я проводил совещания, подписывал договоры, отвечал на звонки, но мысли всё время были в Питере. Каждый вечер я звонил Вере — она требовала «сказку по телефону», и я рассказывал ей придуманные на ходу истории про храбрых слонов и летающих жирафов. Кира иногда подходила к трубке после неё, и мы говорили — коротко, осторожно, но с каждым разом всё теплее.
В среду она сказала: «Я думаю о субботе». И от этих слов у меня свело челюсти. Я ответил: «Я тоже». Мы замолчали, но в этой тишине было больше, чем в любых словах.
В пятницу я заехал к Лене. Она открыла дверь и сразу поняла, зачем я пришёл.
— Волнуешься? — спросила она.
— Как пацан перед первым свиданием.
— Это нормально. Ты три года ждал. Она три года залечивала раны. Вы оба имеете право на волнение.
Я передал ей игрушки для Веры — новую куклу, о которой дочь мечтала, и раскраску с животными. Лена пообещала устроить «лучшую детскую вечеринку в истории» и незаметно подмигнула. Я попрощался и уже в дверях услышал её тихое: «Удачи, Дима».