— Я напомню.
Мои губы двинулись ниже, к ключицам. Платье мешало, и я потянул вниз тонкую бретельку. Она соскользнула с плеча, открывая кружево бюстгальтера — чёрное, невесомое, почти прозрачное. Я замер на секунду, просто глядя на неё. Кира тяжело дышала, грудь вздымалась, соски просвечивали сквозь кружево, твёрдые и напряжённые.
— Ты прекрасна, — сказал я хрипло. — Ещё прекраснее, чем я помнил.
— Дима... — её голос дрогнул. — Я хочу... я хочу, чтобы ты...
— Что? Скажи.
— Завяжи мне глаза. Как раньше.
Моё сердце пропустило удар. Она просила об этом. Сама. Без давления, без уговоров. Она хотела вернуться к тому, с чего мы когда-то начали. К абсолютному доверию. К полной темноте, в которой нет ничего, кроме моих рук и моего голоса.
Я достал из кармана шёлковый платок. Тот самый, который она хранила три года. Развернул его, провёл по её щеке — она вздрогнула, прикрыла глаза.
— Ты уверена?
— Да.
Я сложил платок в широкую полосу и осторожно, медленно завязал ей глаза. Узел получился мягким, не тугим — ровно таким, чтобы она не видела ничего, но не чувствовала дискомфорта. Её дыхание участилось. Губы приоткрылись.
— Теперь ты в моей власти, — прошептал я ей на ухо. — Ты помнишь правила?
— Да.
— Если хочешь остановиться — скажи «красный». Если хочешь продолжить — молчи.
— Молчу.
Я поднял её с дивана. Она покачнулась — без зрения равновесие нарушалось, — и я подхватил её, прижал к себе. Мои руки скользнули вниз по спине, нащупали молнию платья. Медленно, зубчик за зубчиком, я потянул её вниз. Кира стояла неподвижно, только пальцы сжимали мои плечи.
Платье соскользнуло на пол, оставив её в одном белье. Я обвёл взглядом её тело — каждый изгиб, каждую линию. Она похудела за эти годы, но формы остались женственными, мягкими, созданными для моих рук.
— Ты дрожишь, — заметил я.
— Я волнуюсь. Как в первый раз.
— Это и есть первый раз. Наш новый первый раз.
Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Она обвила мою шею руками, уткнулась лицом в изгиб моего плеча. Я чувствовал её дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал, как колотится её сердце.
В спальне было темно — только уличный фонарь отбрасывал на потолок жёлтые полосы. Я опустил её на кровать, и она тут же села, опираясь на локти. Платок всё ещё закрывал глаза, но губы были приоткрыты, щёки раскраснелись, грудь вздымалась часто и неровно.
Я встал над ней и начал расстёгивать рубашку. Пуговицы выскальзывали из пальцев — я тоже волновался, чёрт возьми. Но она не видела этого. Она только слышала. Шорох ткани, звон ремня, стук ботинок о пол. Я раздевался медленно, позволяя каждому звуку разжигать её воображение.
Когда я остался в одних боксёрах, я опустился на кровать рядом с ней. Взял её за запястье, поднёс к губам и поцеловал — туда, где бился пульс. Её дыхание сбилось.
— Я буду двигаться медленно, — сказал я. — Шаг за шагом. Но если ты захочешь быстрее — просто скажи.
— Хорошо.
Я наклонился и поцеловал её плечо. Потом второе. Потом ложбинку между ключицами. Мои губы двигались вниз, оставляя влажную дорожку на разгорячённой коже. Я расстегнул её бюстгальтер, освободил грудь и замер на секунду, любуясь.
— Ты даже красивее, чем в моих снах, — сказал я.
И накрыл её сосок губами.
Она вскрикнула. Тихо, коротко, но этот звук ударил мне в пах сильнее любого прикосновения. Я обвёл сосок языком, втянул, слегка прикусил — и Кира выгнулась навстречу, вцепившись пальцами в простыню.
— О боже... Дима...
— Тихо, девочка. Тихо.
Мои губы продолжили путь вниз — по животу, по тазовым косточкам, по краю кружевных трусиков. Я стянул их медленно, почти мучительно медленно, и она приподняла бёдра, помогая мне. Теперь она лежала передо мной полностью обнажённая, с завязанными глазами, дрожащая и беззащитная. И доверяющая мне. Полностью.
Я провёл пальцами по внутренней стороне её бедра — вверх, до самого верха, но не коснулся там, где она уже была горячей и влажной. Она всхлипнула и подалась бёдрами навстречу.
— Пожалуйста, — прошептала она.
— Пожалуйста — что?
— Прикоснись ко мне. Пожалуйста.
Я коснулся. Мои пальцы скользнули в её влажные складки, и она застонала — громче, чем раньше. Я погладил клитор, сначала легко, едва касаясь, потом с нажимом, круговыми движениями. Её бёдра начали двигаться в такт моим пальцам, дыхание стало рваным и громким.
— Ты такая мокрая, — сказал я. — Ты всегда такая для меня. Три года прошло, а ты всё ещё моя.
— Твоя, — выдохнула она. — Всегда была твоей.