— Ты нашёл меня, — сказала она.
— Ты хотела, чтобы я тебя нашёл. Ты позвала меня. Ты оставила платок. Ты знала, что я приду.
— Да. Знала.
Я подошёл ближе. Она не отступила. Её подбородок был вздёрнут, но я видел — она дрожит. Не от холода. От возбуждения.
— Я скучала по этому, — сказала она тихо, и в её голосе было столько тоски, что у меня сжалось сердце. — По тебе настоящему. Не по тому, что жарит омлет и носит Веру на плечах. По тому... который здесь. Который охотится.
Я взял её за подбородок, заставил посмотреть мне в глаза. Её зрачки были огромными — чёрными, бездонными. Губы приоткрылись, и я видел, как блестит влага на её нижней губе. Боже, я хотел её. До боли. До скрежета в зубах.
— Ты уверена? — спросил я. — Потому что если я начну, я не остановлюсь. Не сегодня. Сегодня я хочу всю тебя. Полностью. Так, как раньше. Так, как ты сама просила.
— Да.
— Тогда правила те же. «Красный» — остановка. Если молчишь — продолжаем.
— Я помню. Молчу.
Я усмехнулся.
— Тогда беги.
Она сорвалась с места как лань, и я дал ей фору. Три секунды. Ровно три секунды, чтобы её азарт разгорелся, чтобы она поверила, что может сбежать. А потом я побежал сам — бесшумно, быстро, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.
Питерские дворы были моим лабиринтом не хуже, чем её. Я знал каждую подворотню, каждый тупик, каждую арку. Я слышал стук её каблуков по брусчатке — частый, сбивчивый, испуганно-радостный. Слышал её дыхание — рваное, громкое. Я чувствовал её запах — ваниль и возбуждение, — и он вёл меня, как маяк.
Она нырнула в тёмную арку, и я ускорился. Она думала, что спрячется. Наивная. От меня не спрячешься.
Я зашёл с другой стороны двора, бесшумно пересёк тёмный угол и оказался у неё за спиной раньше, чем она успела понять, что происходит. Она стояла, прижавшись к стене, и тяжело дышала, оглядываясь по сторонам. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, на щеке была царапина от шершавого кирпича.
Моя добыча.
Я шагнул вперёд, наступил на гравий. Хруст. Она вскрикнула и рванулась, но я перехватил её за запястье. Развернул. Впечатал спиной в стену — сильно, но не грубо, ровно настолько, чтобы она почувствовала мою власть. Мой корпус прижался к ней, мои бёдра вдавились в её, и я знал — она чувствует, насколько я возбуждён. Мой член стоял так, что было больно, и между нами не было преград, кроме её тонкого платья и моих джинсов.
— Попалась, девочка, — сказал я, и мой голос был низким, хриплым, звериным. — Ты хотела, чтобы я тебя нашёл. Я нашёл. Теперь ты моя.
— Да, — выдохнула она, и от этого короткого слова у меня сорвало крышу.
Я впился в её губы. Поцелуй был диким, жадным, без тени нежности. Мой язык вторгся в её рот, мои руки сжали её талию, потом бёдра, потом я задрал её платье и сжал ягодицы — грубо, сильно, так, что она застонала мне в губы. Она отвечала так же яростно: её ногти впивались в мои плечи, её зубы прикусывали мою нижнюю губу, её бёдра тёрлись о мои в поисках хоть какого-то трения.
Я оторвал её от стены и развернул. Она упёрлась ладонями в шершавый кирпич, и я прижал её за затылок — мягко, но настойчиво. Её дыхание было громким и частым, спина выгнулась, ягодицы прижались к моему паху. Она была открыта. Уязвима. Моя.
— Ты скучала по этому, — сказал я, и это был не вопрос. — По тому, чтобы быть моей вещью. Моей добычей. Моей шлюхой. Признай это.
— Да, — всхлипнула она. — Скучала. Каждую ночь. Каждую минуту. Думала о тебе. О твоих руках. О твоём голосе. О том, как ты делаешь мне больно и хорошо одновременно.
— Хорошая девочка, — прошептал я ей на ухо, и она задрожала всем телом. — За это тебя ждёт награда.
Я расстегнул ремень. Звук пряжки в тишине ночного двора был громким, как выстрел. Кира вздрогнула, но не сказала «красный». Я стянул ремень из петель и обмотал вокруг её запястий — крепко, но не пережимая, ровно так, как она любила. Кожа скрипнула, затягиваясь узлом. Теперь её руки были за спиной, и она не могла даже пошевелиться. Абсолютная беспомощность. Абсолютное подчинение.
— Проверка, — сказал я. — Ты можешь вырваться?
Она попыталась — и не смогла.
— Нет.
— Хорошо. Тогда продолжим.
Я прижался к ней сзади. Мои пальцы скользнули ей под платье, отодвинули кружево трусиков и нашли её — горячую, мокрую, истекающую соком. Она была готова. Боже, как она была готова. Я провёл пальцами по её складкам, и она застонала — низко, грудью, запрокинув голову мне на плечо.