Пять дней. Пять долгих, пустых, бесконечных дней без него.
Я просыпалась в холодной постели, варила кофе только себе, отводила Веру в садик и возвращалась в квартиру, которая вдруг стала слишком большой и слишком тихой. Его вещи исчезли из шкафа, его бритва — из ванной, его запах выветрился из подушек. Только старый свитер, который я так и не отдала, всё ещё лежал на спинке стула. Иногда я прижималась к нему лицом и вдыхала — едва уловимо, на грани ощущений, — его аромат.
Я скучала. Боже, как я скучала. Каждую минуту. Каждую секунду.
Но вместе с тоской пришло и что-то ещё. Что-то неожиданное. Облегчение.
Нет, не от того, что он ушёл. А от того, что тишина позволила мне наконец услышать себя. Свои мысли. Свои желания. Свой голос, который я заглушала все эти месяцы.
Я сидела на кухне, пила остывший чай и думала. Думала о том, как мы встретились на годовщине Лены и Кости — чужие, холодные, связанные только дочерью. Как он впервые встал на колени перед Верой и лечил её плюшевого медведя. Как мы шли по зоопарку и смеялись над фламинго. Как он впервые поцеловал меня после трёх лет разлуки. Как я надела кольцо. Как мы переехали. Как он держал меня за запястья в том тёмном дворе, и я была счастлива — абсолютно, безоглядно счастлива.
А потом я вспомнила другое. Как три года назад я стояла в нашей старой спальне и собирала вещи. Как мои руки дрожали, а внутри была пустота. Как я поклялась себе: больше никогда. Никогда не позволю мужчине сделать мне так больно. Никогда не буду слабой. Никогда не буду зависимой.
И что теперь? Я снова была с ним. Я снова любила его. Я снова боялась его потерять. Значило ли это, что я нарушила клятву? Или, наоборот, — что я наконец-то повзрослела и поняла: сила не в том, чтобы быть одной. Сила в том, чтобы рисковать и не ломаться?
Я не знала ответа. Но я знала, что больше не могу так жить. В подвешенном состоянии. В вечном страхе. В вечной борьбе с собой.
На шестой день я позвонила ему.
— Приезжай, — сказала я, когда он взял трубку. — Нам нужно поговорить.
Он приехал через час. Я открыла дверь и увидела его — осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке. Он смотрел на меня так, будто ожидал приговора. И, наверное, так и было.
— Проходи, — сказала я.
Мы сели на диван в гостиной. Тот самый диван, на котором он спал в первые дни после переезда. Тот самый, на котором мы сидели перед камином, когда он сказал: «Я буду ждать столько, сколько нужно». Теперь этот диван стал местом, где всё должно было решиться.
Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и я сжала их, пытаясь согреть.
— Я много думала эти дни, — начала я. — О нас. О себе. О том, что случилось три года назад, и о том, что случилось сейчас. И я поняла кое-что важное. Я люблю тебя, Дима. Я любила тебя всегда, даже когда ненавидела, даже когда пыталась забыть, даже когда убеждала себя, что мне всё равно. Ты — часть меня. Самая важная часть. Но...
Я запнулась. Слова, которые я репетировала пять дней, застряли в горле. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела страх — тот самый страх, который он так редко показывал.
— Но я не могу быть с тобой, — сказала я наконец. — Не сейчас. Может быть, никогда.
Он закрыл глаза. Его пальцы сжали мои.
— Почему? — спросил он глухо.
— Потому что я потеряла себя. Ты не давил на меня, ты не требовал, ты был идеальным. Но дело не в тебе. Дело во мне. Я не умею быть с тобой и при этом оставаться собой. Я либо растворяюсь в тебе без остатка, либо держу дистанцию. Середины нет. И я не хочу жить в крайностях. Я хочу быть цельной. Я хочу быть Кирой — не «женой Дмитрия», не «бывшей женой», не «матерью его ребёнка». Просто Кирой. И пока я не найду её, я не могу быть с тобой.
Он молчал. Его плечи опустились, спина сгорбилась. Он выглядел так, будто из него вынули стержень.
— Я понимаю, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы ты теряла себя. Я никогда этого не хотел.
— Я знаю.
— Но я не могу ждать вечно, Кира.
— Я знаю. Я не прошу тебя ждать. Я прошу тебя... жить. Жить своей жизнью. Быть отцом для Веры. А я... я должна пройти этот путь сама.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал. Долго, нежно, будто прощаясь.
— Я люблю тебя, — сказал он. — И всегда буду любить. Если когда-нибудь ты решишь, что готова, — ты знаешь, где меня найти.
— И ты... ты не будешь меня ждать?
— Я буду жить. Но моё сердце всегда будет твоим.
Я заплакала. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Он притянул меня к себе, и мы сидели так — обнявшись, плача, — два человека, которые любили друг друга слишком сильно, чтобы быть вместе, и слишком сильно, чтобы расстаться навсегда.