— Обязательно, — пообещал он.
Я видела, как у него дрогнул кадык, когда дочь его обняла. Он сглотнул, но сдержался. Не расплакался, не полез с долгими прощаниями. Просто встал, кивнул мне и отошёл на шаг назад.
— Я позвоню, — сказал он тихо.
— У меня тот же номер, — ответила я. — Если хочешь поговорить — говори сейчас. Без Веры.
Мы отошли к скамейке, пока Вера копалась в песочнице с лопаткой. Я села, он остался стоять. Солнце било ему в спину, и его лицо было в тени, но я всё равно видела каждую чёрточку — слишком хорошо помнила.
— Слушаю, — сказала я.
— Я не знаю, с чего начать, — признался он. — Три года — это много. Я много думал. О том, что сказал тебе тогда. О том, что потерял.
— И что ты понял?
— Что я идиот. Что я испугался. Что вместо того, чтобы бороться за вас, я сбежал.
Я усмехнулась. Горько, криво, без тени веселья.
— Ты не просто сбежал, Дима. Ты сказал мне, что жалеешь, что я не сделала аборт. Ты хоть представляешь, каково это — носить под сердцем ребёнка и слышать такие слова от мужчины, которого любишь?
Он вздрогнул, как от пощёчины. Я видела — он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить. Но вместо этого он просто кивнул.
— Представляю. Каждую ночь представляю, Кира. Я знаю, что прощения мне нет. Но я хочу попробовать. Не вернуть нас — я не настолько самонадеян. Но хотя бы не быть чужим для собственной дочери. Если ты позволишь.
Я долго молчала. Птицы орали над головой, дети визжали на площадке, а я сидела и думала, что ответить человеку, который однажды разбил мне сердце, а теперь просит разрешения вернуться хотя бы на порог.
— Я позволю, — сказала наконец я. — Но на моих условиях. Ты будешь видеть Веру, когда я скажу. Так часто, как я разрешу. Никаких внезапных визитов, никаких попыток настроить дочь против меня, никаких обещаний, которые ты не сможешь выполнить. Одно нарушение — и ты исчезаешь из нашей жизни навсегда. Понял?
— Понял, — сказал он без единой паузы.
— И ещё кое-что, — добавила я, поднимаясь со скамейки. — Мы не друзья, Дима. Мы не семья. Мы — двое людей, у которых есть общий ребёнок. И всё. Никаких игр больше не будет.
Он посмотрел на меня долгим, тёмным взглядом — тем самым, который когда-то обещал мне и боль, и наслаждение, и всё сразу. И тихо, почти шёпотом, ответил:
— Ты в этом уверена?
У меня перехватило дыхание. Я знала этот голос. Знала этот взгляд. Так он смотрел на меня раньше — перед тем, как взять. Перед тем, как подчинить. Перед тем, как заставить меня забыть собственное имя.
Я не ответила. Просто повернулась и пошла к Вере, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. И ненавидела себя за то, что сердце колотилось быстрее. За то, что тело помнило. За то, что три года самоконтроля треснули по швам из-за одного его взгляда.
— Мам, а дядя завтра придёт? — спросила Вера, когда я усаживала её в коляску.
— Придёт, — ответила я. — Обещал же.
— Хороший дядя, — заключила дочь и зевнула.
Хороший дядя. Если бы она знала, каким он был. Каким он мог быть за закрытыми дверьми. Каким он был со мной — до того, как всё рухнуло.
Я везла коляску по аллее и думала о том, что только что соврала самой себе. Игры закончились? Нет. Они даже не начинались заново. Но он уже сделал первый ход.
И моё тело, предатель, откликнулось на него раньше, чем разум успел вмешаться.
Глава 8. Дмитрий
Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом аллеи.
Кира. Моя бывшая жена. Женщина, которая только что выставила мне ультиматум с каменным лицом, а потом — на секунду, всего на долбаную секунду — дала трещину. Я видел это. Чувствовал. Её дыхание сбилось, когда я сказал: «Ты в этом уверена?»
Она не ответила, но ответ был в том, как дрогнули её ресницы. В том, как она слишком быстро развернулась и ушла.
Я знал этот язык. Я читал её тело три года назад — и, оказалось, не разучился. Кира могла сколько угодно строить из себя ледяную королеву, но внутри у неё всё ещё горел тот самый огонь, который когда-то притянул меня к ней, как мотылька. Огонь, который я сам же попытался потушить одной-единственной фразой.
«Я жалею, что ты не сделала аборт».
Я помнил, как сказал это. Помнил её лицо в тот момент. Помнил, как она побледнела, как схватилась за живот — инстинктивно, защищая ребёнка от меня. От меня — мужа, который должен был её оберегать. С того дня я возненавидел себя. И продолжал ненавидеть все три года, пока она строила новую жизнь без меня.
Я сел на скамейку, на которой мы только что разговаривали, и достал телефон. Нужно было набрать мать. Предупредить, что я видел Веру. Что я хочу быть частью её жизни. Мать обрадуется — она все эти годы тайком присылала мне фотографии внучки, надеясь, что я одумаюсь. Одумался. Поздно, но одумался.