Когда Семь-Зверей была дома, влюбленный Удар-Молнии терся об нее, как вшивый лось об елку. А когда она уходила, он садился у очага и кричал ей вслед:
— Скажи деревенским дурням, пусть принесут нам в дар медку! Пусть принесут нам в дар молочного поросеночка! Пусть принесут нам покушать все вкусное, что у них есть.
Я подумала, что таким людям, как он, бессмертие наверное и не нужно. Что бы они стали делать после того, как поели бы всех поросят на свете? С этими низменными обжорами я разговаривать перестала. А ни с кем больше говорить они мне не дозволяли. Я же боялась прогневить их. Когда на белом вечернем небе показывала свой лик золотая луна, и жители деревни шли домой с полей и пастбищ, я в одиночестве ходила по опустевшим лесным опушкам, вдоль межевых камней. Кричала что я не ведьма, плакала и не знала, у кого просить помощи. А люди боялись меня и несли южные золотые монеты настоящей колдунье. Семь-Зверей пробивала в них дырки и нанизывала монетки на шнурок из оленьих жил, чтобы получилось звонкое золотое ожерелье. Всякий раз, когда она прибавляла к ожерелью столько новых монет, сколько пальцев сразу вместе на ногах и руках, она давала ожерелье мне и посылала меня торговаться с эхом. Я должна была договориться самым голосистым эхом в наших краях, с тем эхом, которое жило в холме Потерянных Овец.
Я шла к холму, а Семь Зверей затаивалась в кустах. Ведь она боялась идти полем, под солнцем. Их колдовское племя боится солнца и голубого дневного неба. Я подходила к холму Потерянных Овец с монетами Семи Зверей, низко кланялась эху, и от себя добавляла просьбу сделать, как эта ведьма хочет, чтобы она наконец отпустила меня. Но наверно золота было мало. Или Эхо не думало, что Семь Зверей самая прекрасная, а врать не хотело.
Я думала, что лучше бы заплатить эху, чтобы оно кричало о том, что делают тайком Семь Зверей и Удар Молнии. Чтобы другие люди их остерегались. Но золото есть только у таких, как Удар Молнии и Семь Зверей, а не у нас простодушных бедняков. Видно поэтому эхо до сих пор и не кричит про злодеяния злодеев и обманы обманщиков.
Так и стояла я у холма с монетным ожерельем в руках и горестно смотрела в бескрайнее небо. И спрашивала я себя: отчего племя колдунов так его боится? Может быть, заметили они, как умирающие в отчаянии смотрят в небеса? Вот и думают, что люди эти ждут помощи оттуда. А еще в одном племени говорят, что после смерти человек становится ястребом и улетает в заоблачную страну. Может быть, колдуны боятся, что убитые ими соберутся в стаю, ринутся назад к земле и растерзают их? Но все знают, что умерший уже вовек не вернется, и что с неба помощи не приходит. Если Семи Зверям это не ведомо, то пусть не говорит что она умная, а я нет.
Солнце восходило над холмом Потерянных Овец, и я высоко поднимала златое ожерелье. Ибо желала всем сердцем, чтобы монеты сияли ярче и чтобы привередливое Эхо польстилось на них. А Семь Зверей сердито высовывала нос из кустов и грозила мне тяжелым кулаком. Видно боялась, что я договариваюсь не с Эхом, а с небом и солнцем, и не за нее, а против.
Потом я ходила уже с ожерельем и мешком. Потом с ожерельем и двумя мешками. Но видно и этого Эху было мало! Я же устала таскать все это великое богатство через поле и наконец осмелилась сказать Семи Зверям:
— А может быть Эху нужна куча монет высотой с холм Потерянных Овец, в котором оно живет?
Я надеялась, что она оставит свою затею. Но не такая женщина была эта Семь Зверей. Она стала обвинять меня, что мол из Ифри ведьма никчемная. Никому она не страшна, поэтому и денег нам почти не несут.
Она стала поучать меня, как должна вести себя настоящая колдунья. Сначала она стала учить меня делать вид, что ничто не может ни удивить, ни испугать, ни опечалить меня. Она подносила к моему лицу горящую головню, но требовала оставаться неподвижной и улыбаться. Неожиданно выхватывала нож и приставляла к моей груди. Если я вздрагивала, била меня по ребрам. Если я не улыбалась при этом, она снова била меня.