Но только я так и не научился быть таким же учтивым, как он. Наверное дядя Бык всю свою ругачесть потратил на воспитание меня. А потом стал суровым и справедливым, но рассудительным и умеющим никого не обижать. Храбрый Бык никогда ни над кем не смеялся. Понять не могу, как у него получалось без смеха обходиться. Глаза у него были такие синие, круглые, ясные, без всякого ехидного прищура. Либо добрые, либо строгие, либо праведным гневом горящие. А любимые слова у него были: достойно и недостойно. Говорил только о вещах либо разумных и полезных, либо величественных и достославных. И водился он с людьми уважаемыми. Умел поставить себя так, что и им с ним побеседовать хотелось. Прям и правдив он был, но всем с ним было хорошо как орлятам в гнезде орла, как медвежатам у медведицы в берлоге.
Каждый вечер кто только у него в доме не собирался. Многие его друзья были люди воинственные. Тоже ни с кем не почтительные, как и я. Только дружили-то с ним, а не со мной. А меня ругали. Мол с Рейгом разговаривать, что из ерша уху варить. Мол Рейг говорит что думает, не спросив сперва, кто его мнение хочет знать. А бывает, что скажет для смеху даже и чего не думает. И мол чтобы от этого нахального мальчишки хоть небольшого уважения добиться, надо за ним целый день с дубиной гоняться. Хотя это неправда, я их уважал. Но мне хотелось, чтобы эти герои за мной с дубиной побегали, для смеху. Поэтому я мое уважение скрывал. А уж если я кого не уважал, то он об этом быстро догадывался по моим глазам. Даже если я скромно помалкивал из вежливости.
Дядя неустанно учил меня, как ладить с людьми. Он объяснил мне, что учтивость — не в словах и не в голосе. Просто он относился к другим как к самому себе и беседовал с другими так, как если бы обращался к самому себе. А ведь как себя не ругай, все равно себя самого никогда не обидишь. Поэтому хотя Храбрый Бык всем говорил правду, люди любили его слушать.
Но этому учиться долго, и я решил поступить хитрее. Заучил на память, какие учтивые слова дядя людям говорил. И как кого увижу так пересказываю, что от дяди перенял. Стал глаза долу опускать, как дева благовоспитанная. Ну чтобы себя взглядом не выдать! Кстати, тогда-то я перестал доверять женскому полу. Подумал, что может быть у девиц-скромниц такая же цель как у меня. Опускают ресницы при виде мужчин, чтобы мужчины не поняли, как ехидно девы о них дураках думают.
Я и голос поменял на сладкий, медовый. Для почтительности. Но однажды один дядин друг сказал мне так: если волка учить петь соловьем, то не получится ни волка, ни соловья. Он сказал мне:
— Рейг, когда ты такой как ты на свет уродился — это еще не самое худшее. А вот когда ты соловьем поешь и глаза долу опускаешь, то тебя в болоте утопить хочется.
Я не счел это за оскорбление, потому что я сам такой: говорю, что думаю, а не нравится не слушай.
Видя, что я не обижаюсь, он сказал мне так:
— Рейг, оставайся уж какой ты есть, ибо судьба любит тех, кто ее вызов принимает. Сделала она тебя волком неуживчивым — иди путем волка. Ибо наверняка по этой тропе ты придешь туда, куда судьба предназначила тебе прийти, и узнаешь то, чему судьба тебя захочет выучить.
И ведь прав он оказался. Ничьих я милостей не искал, никому не угождал, а однажды влез в драку с кем не надо, потом спрятался среди разбойников и там встретился с Рябым. И ведь именно через него судьба заговорила со мной и сказала мне, где Страна Мертвых. Вот и польза от людей, которые не скрывают что думают. Ведь тот, кто сказал, что на меня смотреть противно — он и дал мне хороший совет. Не вижу, за что называть таких, как мы с ним, ершами в ухе.
Освобождение от клятвы
Я была согласна с Рейгом. Хотя и хотелось мне, чтобы он называл меня своей милой ведьмой, как тогда в шутку на постоялом дворе. Но потому и хотелось, что от таких, как Рейг, добрые слова больше ценятся. Чем-то он напоминал мне горы на севере, которые я видела в детстве. Когда их в полдень освещало солнце, уж как мы всем племенем радовалась.