Ветер дул с северо-востока. У меня поверх кожаной куртки был шерстяной плащ, он же заодно и одеяло. Мой свой плащ, неволшебный. Зато сотканный из хорошей овечьей шерсти. Ведь серебряное одеяние с изображением рыбы, подаренное озерным волшебником, еще рано было доставать из котомки. Волшебник велел надеть его в мой смертный час, а до гибели мне еще было далеко.
А еще хоть я и бродяга бездомный, но у меня гордость есть! Ифри объяснила мне, что означают слова "ослово упорство", и понял я, что вовсе не за стойкость молодой волшебник дал мне этот дар…..
А еще чуял я шкурой — а она у меня чуткая, как у зайца уши — что в день, когда волшебники делились на добрых и злых, этот неучтивый волшебник в стороне стоял. Поэтому хотел я верить, что без его волшебной одежды смогу обойтись. Ведь у меня еще оставался запас воды, вяленое мясо и сухой моряцкий хлеб. Но все чаще думал я, что мудрая Ифри хорошо сделала, когда раздумала плыть со мною. Не за что ей было любить такого как я. И хозяин лодки был прав, назвав меня отчаянным дураком, хотя это и обидное оскорбление. Да и волшебник про осла-то может быть не зря говорил… Не было нигде никакой Страны Мертвых, океан был пуст, как моя глупая голова.
Я завернулся в мой шерстяной плащ и пса моего прикрыл, чтобы не мерз на студеном на ветру. В старину собаки говорили на человеческом языке. Но замолчали, когда узнали, что люди сделали ругательство из славного имени их собачьего рода. Я сказал Земному Хоарденну: "Мужайся, волчий сын!". Пес молчал, но смотрел на меня осуждающе, и прав был. Зря я его в океан потащил, не собачье это место. Волны с угрозой били в борт, плащ не согревал нас. Зато северным ветром лодку сносило к югу. Это обрадовало меня! Я ведь не знал, вернусь ли живым из плаванья, а мне хотелось перед смертью побывать там, где небо всегда голубое, ветер теплый, солнце горячее, будто огонь костра, а океан синий, как глаза моей матери, и совсем не замерзает зимой.
И вот на седьмой день плаванья солнце вошло в полную силу. Одинокая чайка поднималась к вершине неба, солнце пробивало насквозь ее белое оперение, и внутренний край ее крыльев сиял, будто лезвие священного золотого серпа.
От тех несчастных, кто плавал на галерах, я слышал, что в южном небе солнце обнажается для убийства. Я не верил им, ведь солнце доброе, оно не может убивать невиновного! Теперь понял, что может.
В небе ни одного облака, лишь горячая смертельная синева. Пришлось поверить еще и в небывалое: что голова может болеть! Другого берега все еще не было видно. Воды осталось совсем мало, и она стала такой гнилой, что даже пес пить ее не хотел. Северо-восточный ветер потерял силу, будто и его истерзала южная жара.
Наконец ночь пришла, но холоднее не стало. Мне казалось, что небо налилось кровью, а на гребнях волн сияют изгибы белых молний. Я терял разум, уже не было океана, мы шли с Ифри по диким лугам, и трава колосилась красной зернью, а огненные птицы, насылающие лесные пожары, сжигали землю дотла. Но собака не залаяла, и я понял, что краснокрылые птицы всего лишь мерещатся мне. Потом подумал, что если мне видится то, чего нет, то жить мне осталось недолго. На заре я сказал моему псу:
— Хоарденн, у меня рот сохнет. Скоро я говорить не смогу. Слушай меня сейчас. Ты не ешь меня мертвого. А то сам потом станешь выть от одиночества.
Но я не умер ни в тот день, ни в ту ночь. Вот снова взошло солнце, а в нем мучение и смерть. Не смог я доплыть до другого берега. Пришло время воспользоваться подарком волшебника с берега лесного озера. Я достал из котомки странную одежду с изображением лосося и подставил ее лучам солнца. Никакого колдовства. Я подумал, что дар волшебника потерял волшебную силу и ничего не сделает…ни доброго, ни злого…. Но вдруг изображение рыбы загорелось золотым светом.
Вот теперь у меня уже сомнений не было! Я стал было просить у рыбы смелости, свежей пресной воды и попутного ветра, лучше похолоднее. Но не получил просимого. Однако рыба-то сияла волшебно и обнадеживающе. Я оделся в волшебную одежду и стал шепотом рассказывать ей мою жизнь и зачем я плыву за океан — чтобы священная рыба-лосось помогла мне. А солнце поднималось все выше, и собака бессильно выла на дне лодки. Сил у меня уже не было говорить ни с волшебной рыбой, ни с собакой. Кровь билась в сердце и в висках, перед глазами были лишь огонь и черный пепел. Пусть Ифри избавится от моего ребенка, пусть найдет другого или пусть уплывет на корабле в далекую солнечную Ливию моя волчица, которую я любил ласкать. Теперь лишь одно желание осталось у меня. Увидеть саму Смерть. Ведь встретить ее можно только раз в жизни.