Причем стояла я тогда все так же — уткнувшись носом в его лопатки, просто не в силах отпустить его. Это изначально мой порыв был наполнен лишь благодарностью. Искренней и чистой. Но, немного переведя дыхание, я начала еще ярче чувствовать запах Роминого парфюма, который изменился со времен его студенчества, но и в новом все так же преобладали цитрусовые нотки.
А еще у меня внезапно закололо кончики пальцев, потому что я словно отмерла и начала чувствовать тепло и упругость торса Скольникова. Мужчина был лишь в рубашке. Очень тонкой рубашке, и она, конечно же, позволила мне с легкостью прощупать границы рельефных кубиков.
А потому, когда мои ноги превратились в вату, как у какой-то кисейной барышни, я поняла, что произошло это не от облегчения, а от близости волнующего мое тело и разум мужчины.
Естественно, я предпочла уйти, так и не договорив. В один момент мне нужно было его дружеское плечо, которое он дал, а в другой я опять вспомнила, что он был желанным мужчиной. И, побоявшись собственных порывов, я позорно сбежала, лишь бы не испортить то, что, кажется, начало между нами налаживаться.
Господи, да я даже думать боялась о том, что наши отношения действительно смогут улучшиться. А теперь вот… оказывается, я упустила такую важную новость. Отмена свадьбы. Меньше чем за два месяца до той самой свадьбы. Слишком категорично. В моей голове разом поселилось столько мыслей, что я быстро растерла глаза и сдавила виски, стараясь сдержать рвущуюся изнутри радость.
— Я не знаю, что думать. Сам Рома ничего не говорит, — продолжила сестра. — Я переживаю за него…
— Карин, он взрослый человек и, если принял такое решение, наверное, прекрасно все обдумал.
— Я бы поняла, если бы он сделал это ради тебя, но ты же не знаешь ничего. Блин, Кристин, я ничего не понимаю. Он же всегда к ней так хорошо относился. А сейчас она звонит и рыдает мне в трубку, а Рома не желает ничего говорить. Я просто ничего не понимаю.
— А может, тебе и не надо понимать?
— Что?
— Ну, они взрослые люди и все сами решат.
— Я просто хочу, чтобы Рома был счастлив. А с Алиной у него все так хорошо складывалось.
Я сложила руки на груди и повернулась к дочери, пытаясь сдержать гнев. Иногда Карина меня бесила. У сестры всегда был синдром гиперзаботы о близких. Она была старше меня всего на два года, но почему-то в школе ее опека надо мной больше напоминала родительскую. Она даже подрабатывала, когда училась в институте, чтобы накопить деньги не только на свое обучение, но и мое. Ее забота, конечно, поменяла направление, когда она родила, а я как раз уехала. Тогда мы отдалились окончательно, потому что, хоть мы и любили друг друга, я видела в ней пример, до которого просто не дотянуться, а она видела во мне человека, о котором нужно заботиться. Несмотря на это мы никогда не были душевно близки.
Но я никак не ожидала, что однажды ее вектор опеки сместится на Рому. Он же был старше ее, а она, кажется, начала воспринимать его своим названым сыночком.
— Ты и так достаточно влезла в жизнь Ромы. И в мою тоже. Может, больше не надо?
— Что я могла сделать, если ты совсем не слушала меня, смотрела на него оленьими влюбленными глазами? — Карина отошла от меня, задрала голову к небу и часто задышала.
Мы редко касались этой темы. Раздражала она не только меня, но и ее. Карина не желала, чтобы мы встречались с Ромой, тогда она ему не доверяла, и у нее были на то свои причины.
Конечно, она не виновата в том, что ее муж практически промыл мне мозги, выворачивая все и перекручивая в непонятную сторону. Но если бы Марк не желал так маниакально заработать баллы перед Кариной, возможно, и не полез бы в наши с Ромой отношения, ведь все началось именно со Скольникова-старшего.
Да, потом мы с Ромой сделали все сами. Сожгли мосты, после которых ни одни отношения не восстанавливаются. Мы сожгли не только основу, но и самих себя. И несмотря на это все равно через какое-то время потянулись друг другу, как обугленные головешки. Мы изменились, стали новыми, с выжженными внутри нас пустынями, и словно чувствовали подсознательно, что только и сможем помочь друг другу превратить пустыню в роскошный оазис.
— Я просто не понимаю, — в тысячный раз повторила сестра, — одно дело, если бы ты попросила его, но…