— Куда? — удивленно спросил я.
— К нам домой.
Я не понимал, чем можно объяснить столь великодушное предложение с ее стороны, ведь она не знала меня. Даже если бы она, вместо того, чтобы обратиться ко мне с таким предложением, попрощалась, я бы не упрекнул ее, только улыбнулся бы в знак глубокой признательности.
— Пойдемте, ведь выбора нет, — сказала Нура.
Когда мы отправились в путь, она добавила:
— Здесь не бывает выбора, а если он и появляется, то до крайности ограниченный. Здешние люди долго не раздумывают и не колеблются, потому что отпущенное им время тоже до крайности ограничено.
Итак, я шел за Нурой, оставляя позади себя дыхание моей бабушки. Казалось, бабушка Сурайя постоянно вздыхала; ее глаза пристально и встревоженно смотрели на меня сквозь ночь, которую прорезал свет прожекторов танков.
Я понимал, что с этого времени мне придется состязаться с тьмой, со временем и со смертью ради того, чтобы встретиться с бабушкой. Состязаться не со своей, а с ее смертью, потому что стал бояться, что ее смерть придет к ней раньше меня.
— Разве не сегодня должен был приехать ваш внук, хаджжа? — спросила Алия через открытое окно, которое было напротив окна хаджжи Сурайи.
— Да, сегодня. Но он не приехал.
— Да спасет его Бог от них. Их танки окружают лагерь со всех сторон.
Хаджжа Сурайя не ответила соседке. И больше ни вздоха, ни слова не пробивалось сквозь темное пространство, разделявшее два окна. Алия продолжала встревоженно прислушиваться, пока в глубине ночи, которая вот-вот должна была взорваться выстрелами, не расслышала, наконец, тяжелое дыхание хаджжи.
Тьма продолжала сгущаться. Я старался не дышать полной грудью, чтобы эта тьма не оседала во мне. Что касается Нуры, то я слышал ее стесненное дыхание, когда она рассказывала мне о своем предчувствии. О той тревоге, которая заставила ее прервать поездку, длившуюся всего несколько дней, которых не хватило для поступления в университет. Она заторопилась домой после того, как поговорила по телефону со своей матерью. Она рассказывала об этом так:
— Я сразу же вернулась, чтобы быть вместе с ними, с моей матерью, с моими двумя младшими братьями. Когда я уезжала, ничто не предвещало плохого. Когда я позвонила родным, чтобы узнать, как дела, то почувствовала — что-то произошло. Мама была, как всегда, сдержанна и не подавала виду, однако интонация ее голоса заставила мое сердце сжаться. И тогда я сказала себе — наверное, случилась беда.
Голос Нуры задрожал, и чувствовалось, что она пытается подавить комок в горле. Потом добавила:
— Казалось, мама прощается со мной и просит, чтобы я о себе позаботилась. Это меня встревожило настолько, что мне стало не по себе, и я не могла оставаться вдали от них!
Единственное, что мне удалось выдавить из себя — тревоги и дурные предчувствия Нуры неоправданны, хотя в душе думал иначе: тревожные и беспокойные мысли и догадки чаще всего подтверждаются. Я мог судить так, исходя из собственного опыта.
«Возможно, она поторопилась, когда предложила мне пойти к ней домой; я доставлю ей только лишние хлопоты», — так думал я, хотя, с другой стороны, во мне билось желание быть рядом с ней.
— Думаю, будет лучше, если я пойду своей дорогой, — сказал я, собравшись с силами. — Видимо, обстоятельства не позволяют вам принимать дома нежданных гостей. Мне кажется, я буду обузой для вас.
Однако на это она ответила мне:
— Хотелось бы, чтобы все наши заботы были такими!
Она не успела проговорить эти слова, как остановилась и вскрикнула.
— Что с вами? — спросил я ее с тревогой.
Она ответила мне вопросом на вопрос:
— Что случилось с нашим домом?
Приблизительно в полутораста метрах от нас я разглядел дом, в котором одна комната была освещена. Мне показалось, что ничего не должно было вызывать тревогу.
— Что-то не так? — спросил я.
— Вокруг нашего дома был сад, росли высокие кипарисы, — растерянно отвечала Нура, — а еще была изгородь. Где все это?
Ничего из перечисленного я не увидел.
Ее мать открыла нам дверь, убедившись, что постучалась дочь. Они обнялись, после чего Нура прошептала ей что-то на ухо. Мать проговорила ей в ответ:
— Не его одного — они всех нас превратили в чужаков на своей собственной земле.
Нура с Халилем вошли внутрь дома, ее мать заперла за ними дверь, но в воздухе продолжал висеть ее голос: «…нас всех превратили в чужаков на своей земле». Потом ее голос растворился, а фраза принялась бесконечно повторяться другими голосами, будто люди, проходя здесь, постоянно произносили ее.