— Ты должен быть очень осторожным, — ответила она.
И, объяснив мне географию города, обратила мое внимание на опасные места, в которых часто бывают солдаты, и предупредила, чтобы я туда не ходил.
— А что касается нас, то мы не знаем, что с нами случится, — сказала Нура. — Они могут прийти в любой момент и постараются нас выгнать. Не знаем, когда они придут, может, сегодня, может, завтра, может, через неделю, а может быть, через час. Никто не знает. Они наслаждаются видом жертвы, которая жарится на медленном огне волнения, перед тем как наброситься на нее.
— Но почему они собираются вас выгнать?
— Не знаем.
— Хотелось бы нам предложить, чтобы ты остался у нас, но мы похожи на тех, кто хочет спасти тонущего, чтобы посадить его на тонущую лодку, — с грустным лицом сказала мама.
Потом мы все молчали. Мне показалось, что весь мир замер. Ничего не было слышно: ни криков ее маленьких братьев, ни непрерывных загаридов в соседнем доме. Даже гром военных самолетов, которые с утра летали над лагерем, растворился в тишине — в тяжелой тишине, в водовороте которой невозможно было услышать ничего, кроме шума пылающих мыслей.
— Ты можешь оставить свою сумку у нас, а если найдешь место, где жить, то придешь обратно и заберешь ее. В любом случае, ходить тебе с этой сумкой по улицам опасно, — так говорила Нура, и я согласился. Потом она добавила:
— Но все равно возьми с собой свои документы и самые важные вещи.
Документы лежали у меня в кармане. Я открыл сумку и долго рылся в ней с задумчивым видом. Глаза наткнулись на письма моей бабушки и платок моей мамы. Эти вещи смотрели на меня, словно они имели глаза, сердце и память. Я взял их и положил в карман брюк.
— Может быть, твои дела не хуже наших, сынок. Ты свободный и ни за кого не отвечаешь, кроме как за себя самого, — сказала мать Нуры, в то время как Нура не переставая смотрела на меня. Я напряженно ответил ей:
— Я не свободен. Мне хочется остаться рядом с вами и помочь вам чем-нибудь, и мне хочется дойти до бабушки, которой я никогда не видел. Мне хочется сделать много чего, — я замолчал и утонул в пустоте мира, который мне неизменно казался и кажется нереальным. Я почувствовал себя в нем маленьким, парализованным и бессильным что-либо делать, даже мечтать.
Нура отвернулась от меня — не знаю почему.
«С какого времени я тебя знаю, и ты меня знаешь, Нура? И разве прошло время, когда мы не знали друг друга? Как я желаю, чтобы заглох шум смерти, и я имел бы другую память, чистую от крови. Как я желаю, чтобы это время стерлось одним солнечным ярким утренним лучом, точно так же, как стирает ребенок каракули, которые он начеркал в своей тетради в момент буйной шалости, а вместо него рисует цветок, чтобы я подарил его тебе, Нура!»
Но она ничего из того, что я говорил, не слышала, потому что эти слова пылали только в моих глазах и вскоре погасли, когда дом задрожал, оконные стекла затряслись, воздух загремел от взрывов. Из-за этого грома я не слышал крика братьев-близнецов Нуры, но я видел их открытые рты, их глаза, их искаженные лица и их дрожащие от страха тела. К ним прибежала мама и обняла, успокаивая, спросив при этом Нуру, которая подбежала к окну:
— Они пришли?
— Нет. Они начали бомбардировку лагеря.
«Я дала обет, что, как только приедет Халиль, я крикну загруду. Загруду, которую люди услышат и поймут, что она не объявляет о падении погибшего, а символизирует радость. Но Халиль не приехал. Я очень боюсь, что с ним случилось что-то плохое, Юсуф».
И вдруг хаджжа Сурайя вздрогнула, услышав сильный стук по стеклу ее окна.
— Кто там? — смятенно спросила она.
— Это я, Алия! Давай, хаджжа, собирайся, я иду помочь тебе.
— Куда?
Но она не услышала ответа, так как Алия уже шла к двери.
— Вы не слышите гром взрывов? — спросила Алия, заходя в комнату. — Гром подступает все ближе и ближе и скоро достигнет нас, и дома рухнут на наши головы, если мы не убежим сейчас же. Видимо, у них на этот раз жестокие намерения. Давай, хаджжа, мои дети ждут меня. Совесть не позволила мне убежать без тебя. Давай, мы должны найти более безопасное место, пока этот кошмар не кончится.
— Идите, Алия, я никуда не хочу бежать.
— Ради бога, хаджжа, не упрямься.
— Я не упрямлюсь, Алия. Я на самом деле не хочу двигаться отсюда.
Алия ушла опечаленной.
«Я не хочу еще раз оставаться без крова и пережить вторую катастрофу, — говорила хаджжа Сурайя про себя, и продолжала: — Ты слышал Юсуф? Они еще раз пришли. Те же лица. Но они стали более беспощадными и более кровожадными. Собственно говоря, они на самом деле и не уходили. Они просто время от времени жаждут нашей крови. Они не хотят, чтобы от нас остался какой-нибудь след на этой земле, даже если им потребуется для этого полностью уничтожить нас. Им нужна наша полная гибель.