Ты помнишь, Юсуф эту землю? Помнишь ее поляны и сады, помнишь наш дом, который вместе построили? Помнишь наше небо и его дожди? Помнишь наши пшеничные поля? Помнишь наши утра и наши вечера?
От всего этого ничего не осталось, Юсуф, и если ты вернешься, то не узнаешь свою землю, ту землю, которая напиталась кровью. Я даже перестала отличать прошлое от настоящего. В памяти все спуталось, и я не могу понять: случилась эта бойня пятьдесят лет назад, тридцать или десять, или она случилась вчера. Моя соседка Алия смеется надо мной и говорит, что это один из признаков старения, а я говорю себе, что это из-за сходства лет и дней.
Не думай, Юсуф, что я сейчас испытываю страх, как я его испытывала тогда, когда ты меня оставил, сказав, что встретимся вечером. И хотя жизнь погрузилась в ночь, я до сих пор жду того вечера. Я не боюсь, Юсуф, ибо мое еердце, которое боится, умерло. Умерло с тех дней, которые я еще хорошо помню, когда пятьдесят лет назад стояла одна между небом и землей, не имея ничего, кроме беды».
Жизнь тут шла каким-то странным образом. Мужчины выкрикивали лозунги, а женщины загариды, будто они отмечали свадьбу, хотя лица у всех были наполнены печалью.
Я молча и уныло шел рядом с Нурой. Загариды и крики мужчин смешались со звуками выстрелов и громом взрывов, время от времени сотрясающих лагерь. Эти смешанные звуки создавали лихорадочный, диссонансный, безумный шум, от которого тряслись небо и земля.
Воздух был горячим и сырым. Его сырость имела неприятный запах, будто воздух был гнилой. Я посмотрел на небо. Те же облака по-прежнему застилали его. Сквозь них проступало солнце — желтое тусклое пятно с отрезанными крыльями.
Я сказал Нуре:
— Мне кажется, что тут не существует расстояния, отделяющего печаль от радости.
Она мне ответила:
— Это верно, потому что тут нет расстояния, отделяющего жизнь от смерти. Это расстояние укоротилось в течение пятидесяти прошлых лет, пока не исчезло в наших днях. Может быть, для людей, живущих за границей, беда приходит, когда у них внезапно случается смерть. А мы здесь живем рядом с ней бок о бок. Едим, спим и дышим со смертью. Ждем ее каждую минуту и иногда сами обгоняем ее, идя к ней первыми. Можно сказать, что смерть тут, Халиль, равна жизни.
«Нет никакой двери или окна, — подумал я, — которые выходили бы на улицу жизни. Все окна и двери здесь, на этой земле, захлопнулись одно за другим. В итоге человек тут может утонуть во тьме и бессмысленности».
Я чувствовал, что задыхаюсь и не в силах больше дышать этим гнилым воздухом. Нура, будто уловив мои мысли, сказала:
— Это тот же самый воздух, которым люди здесь дышат пятьдесят лет, он входит в их легкие и выходит и легких, не обновляясь.
— Если бы эти облака уплотнились и пролились дождем, то воздух промылся бы и очистился, — сказал я.
— Это невозможно, Халиль, так как эти облака бесплодные, они никогда не уплотняются и не проливают дождей, и никогда не покидают небо. Они не связаны с сезонами. Люди здесь верят в то, что только тем, кто погиб, удается увидеть яркий голубой цвет неба, и ослепительный свет солнца наполняет их глаза, в результате чего испаряется желтизна с их лиц, и кожа у них приобретает розовый цвет, будто они только что родились. Люди верят в это, но я не могу подтвердить, так как никогда не осмеливалась смотреть в лица погибших.
Когда мы вернулись с похорон, Нура мне сказала:
— В центре города есть маленькая гостиница, не знаю, действующая ли. Но в любом случае, в центре ты сможешь решить свою проблему жилья. А может быть, встретишь человека, который сдаст тебе комнату в своем доме. Многие готовы это сделать, потому что все здесь очень нуждаются в деньгах.
Потом она написала мне свой адрес на маленькой бумажке, чтобы я его не забыл. Я взял бумагу и долго смотрел на слова, не прочитав ни одной буквы. Я не помню, о чем я тогда думал. Может быть, я ни о чем не думал, поскольку тонул в волнении и неясности: я хотел, чтобы она осталась со мной, и в то же время я хотел, чтобы она вернулась домой — в тот дом, где нет безопасности. Что делать? Как человеку тут почувствовать безопасность? Могли бы мы поменять направление своего движения, вопреки нашей воле, к сердцу времени, наполненному смертью? И идти в другом направлении, по дороге, приводящей к жизни?