— Сровняли?! А мертвые?! А их кости?! — спрашивала она, будто всеми силами стараясь осмыслить звучание этих слов.
— Не знаю, это не мое дело. Давай уходи отсюда и больше не возвращайся.
Но она все равно не понимала. Скорее всего, случилась какая-то ошибка. Да, какая-то ошибка, ибо то, что он говорил, немыслимо. Этот солдат что-то перепутал, и сам не осознает, насколько глупа его ошибка. И если он хорошо подумает над тем, что сказал, то обязательно посмеется — если тут вообще смех уместен.
— То, что ты говоришь, немыслимо, ты, наверно, напутал, — она сказала это по-доброму, чувствуя, что мир вновь становится привычным.
— Я не ошибся. Я не буду повторять одни и те же слова. Я тебе сказал, уходи отсюда, — выкрикнул солдат, окончательно выходя из себя.
«Это немыслимо», — упорно твердил ее ум. И вдруг ее разум осветился другим объяснением: наверно, солдат придумал такое объяснение, чтобы не дать ей зайти на кладбище. Может быть, они там что-то ищут, а может быть, по другой причине, которая ей не приходит в голову, ибо «немыслимо срыть кладбище».
— Я тебя умоляю, не говори эти тяжелые слова, которые Богу не угодно слышать! Ты мне скажи правду, или скажи, что запрещено посещать кладбище до какого-то времени. И я уйду, и клянусь, что не вернусь, пока вы не разрешите туда войти. Я тебя умоляю — не повторяй того, что сказал — ведь это большой грех издеваться над мертвыми, даже если это только слова!
— Ну, хватит нести чушь. Ты не понимаешь?! Я тебе сказал, что кладбище заровняли. Там кладбища больше нет.
Она все равно не поняла. Может, из-за ограниченности, или потому что мир стал другим, и чтобы понять этот мир требовался другой ум, отличающийся от ее ума. Ум, в котором понятия «мыслимо» и «немыслимо» имеют совсем другие значения — и Сурайе сложно уразуметь их.
— Давай, вали отсюда! Быстро! — твердил солдат. «Куда?» — подумала Сурайя с удивлением, ибо не осталось места, куда могла бы она пойти, и весь мир для нее превратился в пядь земли перед проволокой. И на этой пяди ей было не поместиться. «Куда?» — удивленно повторила Сурайя про себя. Она все же сделала несколько шагов, как помешанная, с удивлением озираясь вокруг себя. То ее взгляды останавливались на каком-нибудь предмете, то, поднимая голову, она смотрела на небо, то осматривалась вокруг себя, будто выискивая что-то:
— Где ты, Юсуф? — звала она, но ее голос не мог пробиться через воздух, затвердевший, как стена. И свет затвердел, как стена. И голоса тоже затвердели. Стена легла на ее грудь и душила ее: «Сровняли кладбище?! А мертвые?! А Юсуф?! А его кости?!» Эти вопросы неизменно продолжали звенеть, как бесконечный стук по металлическим полым, пустым стенам.
Она повернулась к солдату, который стоял, ожидая ее ухода.
— Отдайте мне его кости! — прокричала она с отчаянием, бросаясь обратно к колючей проволоке.
— Чьи кости?
— Кости моего мужа, чтобы я похоронила их в другом месте. — Сурайя произнесла эти слова с трудом, будто впервые заговорила.
— Перестань нести чушь и вали быстро отсюда, иначе я застрелю тебя!
— Отдайте мне его кости, — она упорно смотрела в его лицо непонимающим взглядом, в котором отсутствовало какое-либо выражение.
— Даже если бы и разрешили тебе забрать его кости, то как ты сможешь их отличить от других костей? Я тебе сказал, что кладбище сровняли одним разом, вместе с костями и камнями для того, чтобы подготовить место для постройки.
— Заровняли одним разом?! И я не смогу различить его кости?! — Сурайя спросила это, глядя не отрываясь в его лицо. Она находилась в одном мире, а голос солдата доносился до нее из другого, разрушенного мира, чьи части ей было никак не соединить, чтобы понять его.
— Давай, вали отсюда быстро, — он еще сильнее толкнул ее прикладом. Сурайя упала. Она даже не пыталась встать. А солдат за проволокой тыкал ее своей винтовкой, чтобы она отползла подальше. После того, как все его попытки провалились, он решил оставить ее и уйти, но напоследок пригрозил:
— Если я приду обратно и увижу, что ты еще здесь, то пеняй на себя.
Он уже был далеко, когда она встала и вновь закричала:
— Что вы сделали с костями?! Отвечайте мне, что вы сделали с костями?
В ответ солдат отмахнулся, даже не повернувшись.
Она схватила руками колючую проволоку, не обращая внимания на царапины и раны:
— Что они сделали с тобой, Юсуф? Даже могилу отобрали. Где ты сейчас? И как мне дойти до тебя, Юсуф? Где ты, Юсуф?
Она не прекращала звать. И хотя солнце освещало все вокруг, ее глаза ничего не различали — не потому, что тьма затопила мир, а потому, что Сурайя была не в силах видеть ни света, ни тьмы и ничего другого. Мир стал чужим, бесцветным, безобразным, безвкусным и беззвучным. Он стал ничем. Ее охватило чувство, что она умирает, и что время ее умирания долго продлится, и она проведет много времени, пытаясь выжать из пропавшего воздуха хоть глоточек, чтобы дышать — но она знала, что ничего не получит, кроме несчастья. Она будет дышать несчастьем, и будет пить несчастье, и ничего не увидит, кроме несчастья, пока не умрет.