— Я могу показать тебе ее воспоминания. Не больше, но так будет проще.
— Нет.
Короткое, хлесткое, и несколько на контрасте с тем, как он ее к себе чуть ближе тянет и в плечо коротко целует.
Не помнит и подобными способами вспоминать не желает. Изабель улыбается, делает глоток из чашки и тихо журит его за подобный тон. Почти неслышно говорит, что это же Магнус, что без его помощи они бы никогда друг друга не нашли, что они ему многим обязаны. А он лишь раздражается, хотя и вида старается не подавать.
Утром, находя их спящими на одном диване, Магнус думает, что они все те же. Им память и не нужна.
========== прошлое ничего не стоит ==========
Комментарий к прошлое ничего не стоит
недо-однострочник, недо-драббл.
Их общее прошлое ничто не стоит; его и не существовало ведь.
Он не помнит ее, не помнит того прошлого. Прошлого этого просто нет. Алек старается просто не думать, утыкается носом в ее шею и молчит на все вопросы, просто игнорирует все то прошлое, что у них якобы было. Для него — не было; это у нее есть те собственные воспоминания, что сохранить удалось. У него нет ничего, и злость тупая какая-то изнутри от этого точит. Видеть ее воспоминания никакого желания. Они не те, они ядом отравленные; они больнее сделают, разъедая внутренности и шипя.
Изабель пальцами в волосы его зарывается, сама прижимается и как-то тяжело выдыхает. Молчит, что больно слишком всякий раз, когда он срывается и орать начинает, что не было там ничего, что не помнит он, что у него вся жизнь не больше двух с половиной лет, а дальше пустота и провал. Ей больнее, чем от удара по лицу; лучше бы губы ей в кровь разбил, чем так.
Лишь когда у нее слезы на глазах, когда она снова судорожно свитер начинает натягивать на бедра, в рукава с пальцами, он останавливается. Лицо ее судорожно целует, тупыми извинениями воздух вокруг заполняя. Бесконечными извинениями, лишь бы слез ее не видеть, лишь бы тихое сипящее “зачем ты со мной так?” не слышать.
Для нее все было, она все так же к чертовой коробке возвращается и фотографии перебирает. Он ненавидит эту херову коробку, он ненавидит слова о том — прежнем.
Потому что какого хрена он ее там вообще любил, если все в итоге так? Какого хрена вообще позволил ей все это пережить? Какого хрена называть все это любовью?
(Он умер бы, если бы любил ее. Умер, но не позволил ее тронуть, причинить ей боль, свести руны, оставляя лишь ненавистные ей шрамы.)
========== и, кажется, снова есть дом ==========
Комментарий к и, кажется, снова есть дом
строчки из Alexander Rybak — Europe’s Skies.
[говорят, нет ничего роднее дома; ты — мой дом, так что, думаю, я остаюсь.
я тебя не знаю, но мне просто нужно больше времени;
пообещай, что будешь моей]
— Ты мне нужен.
Фраза вроде простая, но почему-то заставляет его измениться в лице, стать снова серьезным, а не смотреть на нее с той беззаботной улыбкой, которая была на губах еще несколько секунд назад. И Изабель хочется язык прикусить. Сильно, до крови, пускай весь рот этой кровью наполнится. Она не хотела пугать его вот так, она не имеет права все это вообще говорить ему, наверное. Пальцами только края рукавов сжимает и руки к себе тянет.
— Прости, — выходит тихо, совсем сипло и беспомощно как-то.
А он голову опускает и мотает ей из стороны в сторону просто. Она ко всему, кажется, уже готова. К любым словам, которые могут последовать после этого внезапного признания.
— Я просто…
Она начинает говорить и останавливается резко, когда он вдруг поднимает голову и взглядом с ней пересекается.
Все.
Пропала, кажется.
Он теперь точно уйдет, из ее жизни исчезнет. Дура, кто ей вообще права давал говорить о своих чувствах.
Алек руку протягивает, а она свои к себе еще плотнее прижимает и сопротивляется, не понимая, что он от нее хочет, когда он просто пытается взять ее за руку. Не сразу, но все же расслабляет руки, позволяет ему собственную ладонь сжать.
— Все нормально. Просто… я тебя не знаю. Дай мне немного времени, ладно?
Она кивает, губы поджимая. И прикусывает все же язык, чтобы не сказать, что она покажет ему все те воспоминания, которые Магнус смог сохранить, что даст ему свой ежедневник, что он может все прочитать, самого себя узнать чуть лучше.
Алек ненавидит это, а она просто знает, что ей нельзя говорить о том, что она его любит. Плевать, что прошло всего несколько недель (пять, шесть?), она его всегда любила, кажется. Это так же просто, как дышать.
Изабель молчит; боится говорить, что у них этого времени может не быть.
Не просит остаться на ночь, просто в губы целует, поднимаясь на носочки, на прощание, когда он во втором часу ночи все же уходит из ее квартиры. Ему на работу утром, а ей — искать чертову новую, но она почему-то несколько долбанных мгновений еще стоит, держится за дверь, а потом все же в комнату возвращается.
Ей давить на него нельзя. Она пугать его не хочет. Не тогда, когда нашла, когда они справились, когда у них почти все получилось. Потому что, если напугает его, если он уйдет — у нее ведь даже плана никакого запасного нет. Она просто старалась не думать об этом. Она просто не представляет, что будет делать, если он от нее откажется. Не из-за действия какой-то там стирающей память жидкости, а вполне здраво, просто возьмет и скажет, что все это не для него.
Она не говорит ему о том, что ей кошмары снятся во все те ночи, когда он не остается с ней (а таких ночей большинство). Она не говорит, что боится, что однажды кто-то узнает, что ей удалось обойти процедуру изгнания хоть частично, оставить себе дорожку из хлебных крошек и вернуться к тому, о существовании кого больше и подозревать-то не должна была. Она не говорит, что боится снова лишиться его, едва-едва найдя.
Привыкнуть к своим именам, оказывается, проще, чем ко всему другому. Она все равно не помнит, как именно звучит то имя в паспорте, что-то на «Дж». И знает, что он с трудом привык к «Алеку», но зато всякий раз отзывается, голову к ней поворачивает, когда она зовет его тем самый, настоящим. Не тем, что в паспорте новом прописано.
Она встречает его после работы и чувствует себя как наивно-глупая преданная собака, когда замечает, как на него поглядывают какие-то девчонки в кофейне. Она чувствует себя глупой и бесконечно уродливой из-за шрамов на коже; а значит прав говорить о своих чувствах еще меньше.
Приходится так часто напоминать себе, что для него у них все заново.
Практически постоянно; но она раз за разом держится, старается. Если на кону он, то она сможет.
В пятницу он сжимает ее руками вокруг талии и подхватывает, поднимает в воздух, что она смеется и за плечи, за шею его цепляется.
— Что ты творишь, глупый? — у нее улыбка эта предательская с губ не сходит.
— Забираю тебя на выходные. Будешь теперь моей на целые два дня.
— Навсегда, — проговаривает она одними губами и надеется, что он не заметит. Жмется к его боку, когда он все же ставит ее она ноги, потому что она еще несколько раз кряду называет его глупым и говорит, что все смотрят, что он ребячится, так нельзя.
Под ногами слякоть, и Изабель периодически поскальзывается на лужах из-за своих этих ужасно скользких сапог. Алек за талию ее к себе крепко прижимает и непроизвольно всю дорогу до собственной квартиры на нее пялится. Рядом с ним легко забыть, что их отношениям несколько месяцев всего, что остальное он просто не помнит, а она сама по крупицам все еще собирает и понять пытается. О том, что у нее дома остался некормленый кот, она вспоминает лишь утром, просыпаясь тесно прижатой к нему в кровати, и понимая, что никто не скачет по ним и не мяучит, настойчиво требуя еды.