Рассказав о случившимся первой попавшееся бабуле, напросились на блины и чай.
— Вы, наверное, к Русалочьему Озеру вышли, ребятки, — рассказывала говорливая бабуля, потчуя нас молоком и блинами. — Говорят, ещё до революции там какой-то пансион был для девочек-сироток. Ох и не сладко им там жилось! Так что топились девочки в озере почитай каждое лето. После революции пансион прикрыли, да до Великой Отечественной забыли.
— Да какое же там озеро, бабуля? — наглаживая изворотливого полосатого кота бабки, удивилась я. — Там топь кругом!
— Ну не такая уж и топь, — улыбнулась бабка, — Топь, вы бы ребятки не прошли. Озёра там заболоченные. До войны были озёра, а после уже всё травой заросло. Вот и стала это местность вместо Русалочьих Озёр, Русалочьими Болотами называться.
«À la guerre…» и все прилагающиеся
Кира зашла вечером. Она часто заходила, обдавая теплом улыбки и запахом духов. Всегда красивая и всегда весёлая. Этот раз не исключение. Кипятился на столе чайник, шуршала обёртка от дешёвого магазинного рулета, расставлялись кружки.
Я, на тот момент уже студентка Академии, принимала гостью в комнате общежития, малолюдной по случаю выходных и холодной, так как открытое окно выветривало запах табака из комнаты. Темы для разговоров были лёгкими, застольными, но в какой-то момент свернули к привычной: «Загружают настолько, что выйти из Академии нет ни времени, ни сил!». Обмусолили её со всех сторон, подслащивая приторным рулетом, да переключились на приятное: «а вот раньше…». И Чёрт меня дёрнул тогда всё ей выложить…
«… Но, слава Богу, есть друзья, и, слава Богу, у друзей есть шпаги», – рефреном в ушах пел голос Боярского, пока я наперегонки с лестничными пролётами бежала на восьмой этаж. Там меня уже ждал Смешарик, теребя выстриженный ирокез цвета спелой зелёнки:
- О, пришла, - с каким-то неуверенным изумлением встретил меня парнишка, и потянувшись, хлопнул по плечу: - Если ты впрямь такая, то… то я тебе свои цепи подарю, вот! И ремень. Хочешь?
- Хочу, - глупо было отказываться. – Ещё не выходил?
- Нет, - Смешарик печально выдохнул, проведя ладонью по синему косяку дерматиновой двери.
- А сам не заходил? У тебя же ключи есть.
- Не, бабуля велела не лезть. Она ему что-то там вправляет, - Антоша смешно покрутил пятерней у виска, словно лампочку вкручивая. – У тебя кстати получилось?
Я кивнула:
- Город маленький, все всех знают. Врачей - так тем-более. Попросила одну подругу мамы, что бы та попросила ту врачиху… ну и десять тысяч в конверте под конфетами. В общем нет его в реестре наркодиспансера. Удачно вышло, что ни говори.
- Круто, - широко улыбнулся Смешарик, блеснув розовыми дёснами. На зубной эмали до сих пор виднелись белёсые точки от брекетов. – Я, это… верну тебе… с зарплаты, - смутившись, выпалил Антон и опустил голову.
Я отмахнулась:
- Это не мои. Мне их тот мент дал, что дело вёл. Мировой мужик! Сказал, что дело о «телесных - тяжких…» он попытается замять.
Смешарик как-то по-взрослому кивнул и вновь уставился на закрытую дверь, сверля в ней взглядом дополнительные дырки для глазков.
Голос Боярского неожиданно сменился голосом Цоя. Последний трек на диске:
«Среди связок в горле комом тесниться крик…»
Смешарик сглатывает. Я вижу, что он хочет пить, есть и спать. А ещё хочет, чтобы эта история, наконец, закончилась и началась новая. Та, в которой его лучший друг жив, здоров и не борется за свой рассудок.
- Смешарик, а Жанна… она какая была? – не удержалась я.
«…но настала пора и тут уж кричи не кричи…»
Смешарик повернул голову. Помолчал. Потом потянулся к сигаретам в кармане.
«…лишь потом кто-то долго не сможет забыть…»
— Хорошая. Она была хорошей. Добрая, тихая, любящая. Красивая, — тихо закончил приятель, и вдруг как в воду прыгнул. Стал сбивчиво рассказывать, быстро перебирая факты из воспоминаний.
Мы всё ещё стояли на лестничной клетке. Шёл уже третий час. Скурено было столько, что в воздухе можно было подвесить топор. В наушниках играл Цой. По кругу. Одна и та же песня.
«…Как, шатаясь, бойцы
Об траву вытирали мечи.
И как хлопало крыльями
Черное племя ворон.
Как смеялось небо,
А потом прикусило язык…»
— Он выкарабкается. Может не сейчас и не на этой неделе. Но выкарабкается. Я обещаю, — повторяла я, приобнимая друга за плечи. Смешарик прятал глаза, лишь тихо вздрагивая от беззвучного рыдания.
«…И дрожала рука у того, кто остался жив.