Сойдя с лестницы, Ира свернула за угол в длинный коридор, где увидела только конец цепочки студентов, которые исчезли в дверях аудитории. Ей предстояло войти последней, а значит проскочить незамеченной и спрятаться за мольбертом не получится. В аудитории Ира заметила, что Валентин Евгеньевич стоит у своего стола, опустив глаза на ежедневник в руках. Она выдохнула и, сбросив верхнюю одежду с сумкой у своего мольберта, двинулась дальше к стеллажам, на которых стояли холсты на подрамниках с незаконченными работами студентов. Найдя свой этюд, Ира поспешила обратно, но, развернувшись, она обнаружила на себе напряжённый взгляд Райкина.
Он стоял, скрестив руки и отложив свой ежедневник, и словно ждал, когда Ира соизволит обратить на него своё внимание, но она лишь молча прошагала к своему месту.
— На чём вы остановились? — спросил Райкин, и Ира поняла, что он имел в виду этюд.
— Натюрморт из двух предметов, — ответила она, закрепляя подрамник на мольберте.
— Цилиндрической формы или гранёной?
— Гранёной, — Ира говорила, не поднимая глаз, ей было неловко за свои прогулы.
— Батюшки, — воскликнул мужчина, засмеявшись. — Мы с товарищами перешли от форм к холодным цветам.
— Я успею всех догнать.
— И как же вы собираетесь успеть написать четыре этюда за неделю? Вы многостаночница?
По аудитории пронёсся смех. Студенты за мольбертами начали перешёптываться, повторяя слова преподавателя.
— Не поняла? — резко произнесла Ира, теперь не пряча взгляда от преподавателя.
— Многостаночницами в советском союзе называли ударниц труда, — объяснил Валентин Евгеньевич, а затем, повернувшись к остальным студентам, почти прокричал: — и я имел в виду это, а не то, над чем смеётесь вы! Толковый словарь Ожегова имеется в вузовской библиотеке. Всем пошлякам рекомендую ознакомиться после занятий.
— А толковый словарь Совдепии в библиотеке есть? — неожиданный вопрос тихони Лёши заставил всех повернуться в его сторону.
Лёша был одиночкой, редко с кем говорил, но, из-за схожести с Димой Биланом, нравился многим девушкам в институте. Когда на него устремились все глаза в аудитории, включая преподавателя, он смутился, но, поправив свои длинные прядки на затылке, сказал:
— Просто Мокиенко даёт другое толкование слову «многостаночница». И он по значению ближе к советской эпохе, исходя из названия.
— Исходя из названия, молодой человек, — говорил Райкин с очевидной неприязнью в голосе, — это и есть пошлятина, только иная её форма. Это то же самое, как Россию называть «Раша» или «Рашка».
— А что в этом такого? Это просто транскрипция с английского.
— Это не просто транскрипция, это унизительный англицизм и пошлость. Как «Совдепия» или «Совок» — пошлость и вульгарщина.
Раскрасневшись, Лёша не стал дальше спорить и скрылся обратно за мольберт. Было видно, что у него есть ещё немало аргументов в свою защиту, но ругаться с преподавателем на такую щекотливую тему не стал бы никто в здравом уме. Лёша был умным парнем, поэтому и замолчал вовремя.
Валентин Евгеньевич, всё же взяв себе эту выходку «на карандаш», снова повернулся к Ире.
— Пойдемте со мной.
«И кто меня просил приходить именно сегодня?» — подумала Ира, жалея о своём решении.
Проследовав за преподавателем в кладовую-кабинет, что располагался прямо за аудиторией, Ира завела руки за спину, дабы Валентин Евгеньевич не заметил, как она выкручивала пальцы — ещё одна пагубная привычка от нервов. Помещение было и так тесным, а с грудами книг, коробками с камнями и минералами, полками с глиняными моделями и сломанными подрамниками казалось ещё теснее. У стены, в самом эпицентре хлама, стоял небольшой стол, заваленный мелочью, которую сложно было перечислить. Эту комнату трудно было назвать кабинетом, но работать здесь было ещё труднее.