Демон замолчал, довольный своей речью. Сейчас писатель немного поторгуется, и дело будет сделано. Успеть бы до возвращения в комнату кота.
— Я уже где-то читал про такое. Приходит дьявол, искушает писателя, тот начинает писать дребедень, богатеет, но где-то в ящике стола лежит неопубликованная рукопись, в которую он вложил всю душу. И писатель несчастен. Скучно. Старый заезженный сюжет.
— Уверен? А так? — спросил Демон и щёлкнул пальцами. Звука не было слышно, ведь туман слишком мягок для резких звуков.
Стены маленькой квартиры поползли в стороны. Комната заполнилась светом. Распахнулись окна, впуская внутрь солнечный свет и запах моря. Там, за окнами, плескались бирюзовые волны с белопенными краями. Кричала чайка. Тёплый ветер надул кружевные занавески, словно паруса. Старая мебель сменилась на лёгкую, плетённую, пахнущую деревом и блестящую лаком. Вдоль стен выросли книжные полки. Демон встал, взял одну из книг.
— Как тебя зовут, писатель?
— Антон. Антон Панин, — ответил писатель, изумлённо рассматривая комнату.
Он знал её до последних деталей. Он мечтал её именно такой. И пейзаж за окном придумал сам. Спрятал свой дом от людей на пустынном пляже, и природа там была щедра на краски и звуки.
— Антон Панин… Да уж, — Демон укоризненно покачал головой. — Разве это можно на обложке писать? Ты писатель, а не физрук. Надо взять громкий псевдоним. Например, Джон Алмаз. Женщины любят красивые имена. Особенно иностранные.
— Мне не нужен псевдоним. Пусть Джон Алмаз сам себе пишет книги. На моих будет моё имя, — ответил писатель, рассматривая комнату.
Она была реальной. Блики света на полу, запах моря и петуний с улицы, фотографии на книжных полках, хранящие дорогие моменты. Он прикасался к мебели, боясь, что пальцы провалятся сквозь контуры, но мебель оказывалась твёрдой.
— На твоих книгах? — презрительно фыркнул Демон. — Что ты пишешь? Кому сейчас интересен исторический роман? Кого увлекают приключения? Разве тем, что ты пишешь, можно заработать на такую жизнь? — он обвёл рукой пространство. — Надо писать то, что хотят читать. Вот, например, — Демон снял с полки книгу и протянул писателю.
Тот подошёл к книжным полкам. Взял из туманной руки книгу. На корешке золотыми буквами было написано его имя. Писатель погладил выпуклые буквы. Улыбаясь, повернул к себе книгу, прочёл название.
— «Русалка беременная от дракона. Развод и тройня»? Серьёзно? — он засмеялся, показывая Демону обложку.
— А что? Это ведь самое оно! Самый топ, как сейчас говорят, — укоризненно объяснил Демон, глядя, как хохочет писатель.
— Слушай, а как она рожать будет? — спросил писатель отсмеявшись. — Метать икру, как рыба? Снесёт яйцо, раз ребёнок от дракона? Или родит как женщина? Ей для этого нечего будет раздвинуть, ног нет. Кесарево?
— Да какая разница? Кого это вообще волнует? Написал, что родила и всё, — пожал плечами Демон.
— Так нельзя, нужна достоверность.
— Кому нужна достоверность? — возмутился Демон. — Ты посмотри, что в книгах пишут. Драконы только называются драконами, а так они мужики обыкновенные. Женщинам нравится читать про такое. Только представь, сколько у тебя будет поклонниц! Тебя вообще женщины когда-нибудь любили?
Писатель грустно улыбнулся. Голос его стал задумчивым.
— Если бы ты знал, сколько женщин меня любило. Какие это были женщины! Смелые, сильные, красивые. Была даже одна королева. И хотя нам пришлось скрывать свои отношения…
— Не понял, ты про свои книги, что ли? — прервал его Демон.
Писатели — люди со странностями, это он знал. Но чтобы вот так мешать реальность с фантазией… Его творческая искра была очень яркой!
— Ну да. Про что ещё? Мои героини — идеальные женщины. Они умные, независимые. Любовь такой женщины — настоящая. В жизни таких женщин я не встречал.
— Ты людей-то видишь? Сидишь тут как хорёк, — упрекнул его Демон.
— Неправда! Я объездил весь мир! Я столько видел, что за одну жизнь не охватить. Я проживаю в своих книгах сотни, тысячи жизней. Я путешествую, влюбляюсь, делаю открытия. Я опускался в Марианскую впадину и шёл вместе с экспедицией Дятлова через перевал. Я сейчас пишу про экспедицию на Север и так вжился в сюжет, что простудился к третьей главе, — он поправил шарф. — У меня яркая жизнь, мне не надо другой.