…Как всякая женщина, я хочу иметь свой дом, свою семью. Ты прости меня, Миша, но, по-моему, ты к этому не стремишься. Дом и семья у тебя будут очень и очень не скоро. Когда упрыгаешься, если уцелеешь.
Сейчас твое увлечение — борьба с людьми и со стихиями, в духе Джека Лондона. Помнишь, ты мне читал вслух «Белое безмолвие»? Еще лампа тогда потухла, керосин кончился, но ты дочитал при свете лучины. Помнишь? Как тогда всё казалось простым и ясным. И сам ты мне казался ожившим Джеком Лондоном…
А после кровавых апрельских дней я поняла, что для такой роли слаба. Я люблю чужих детей, но хочу наконец иметь и своих. Хочу их воспитывать в мирной обстановке, а не под выстрелы и крики. Короче говоря, я недавно познакомилась с иностранным инженером и дала согласие быть его женой. Он американец, но мать его русская. Ему уже за сорок, он вдов. Пять лет назад потерял жену в автомобильной катастрофе. В Лос-Анджелесе у него мать и семилетняя дочь.
Он звал меня ехать с ним немедленно, и я согласилась. Если можешь, прости.
Когда ты получишь письмо, я буду уже далеко. Очень бы хотела, чтобы ты написал мне хотя бы один-единственный раз через Нину Антоновну. Ей я пришлю свой новый адрес.
Твоя Наташа».
В конверт вложена фотография. Да, она совсем другая. Изящная светская дама в модном пальто. И она, и не она… И твоя, и не твоя… Беловеский был так расстроен, что не услышал шагов Нины Антоновны.
— Ну как, прочли, счастливый мореплаватель? Мишенька, глупый вы мальчишка! Рано вам ещё о женитьбе думать? Что вы могли бы ей дать? Вставайте же и пошли вниз. Там вы наберетесь ума у отца Андре и договоритесь о посещении Цикавейской обсерватории. Он там заведует тайфунами, которые вас так интересуют.
Комиссар подозревал, что Полговской ищет сообщников, и заметил ему, что тот слишком много внимания уделяет арестованным. Фельдшер ответил, что этого требует командир: если кто-нибудь из них заболеет, придется его сдать в береговой госпиталь, что крайне нежелательно. Почувствовав, что Полговской прав, Павловский избрал другой путь. На следующий день, когда фельдшер съехал на берег, он велел привести к себе Ходулина, заперся о ним в каюте и долго о чем-то беседовал.
При очередном медицинском осмотре, оставшись наедине с Ходулиным, Полговской спросил:
— Ну что? Простил вас комиссар?
— Какое там, Григорий Иванович! Всё спрашивает, кто да зачем научил меня напасть на китайского часового. «Зверобой» научил! А он не верит.
— Да, плохо… И мне дал нагоняй, что о вас забочусь. Злой он и не в меру подозрителен.
— Прямо не знаю, как мне быть, Григорий Иванович.
— Здесь, в Шанхае, комиссар не страшен. Всё решает командир. Пройдет три месяца, и командир вас освободит. А может быть, и раньше, если новый командир объявится.
— А кто, Григорий Иванович?
— Будто уж не знаете?
— Эти меня за старое к ногтю прижмут.
— Об этом не беспокойтесь. Если окажете небольшую услугу, сможете с хорошими деньгами сойти на берег и найти работу получше теперешней. Я вам помогу, у меня кое-какие связи в консульстве есть. Ну как?
— Оказать услугу — значит изменить? Об этом страшно даже подумать.
— Поначалу, юноша, обо всем страшно подумать. Но если призадуматься над вашим положением, тоже страшновато становится… Представьте, вернемся во Владивосток… Комиссар про вас напишет. Заберет вас Госполитохрана, и поминай как звали. А если не только кое-кто из офицеров, но и половина команды перестала бы поддерживать командира с комиссаром — тогда другое дело. Бескровный переворот, смена династий. Хэ, хэ, хэ. Подумайте об этом, юноша, на вынужденном досуге, — сказал в заключение Полговской, выпуская Ходулина из лазарета.
Через несколько дней после годовщины Красной Армии командир получил телеграмму от командующего Морскими Силами с поздравлением личному составу и распоряжением освободить от дисциплинарных взысканий всех моряков, совершивших проступки до 23 февраля 1922 года.
Совершенно неожиданно после обеда Ходулина отвели в каюту старшего офицера. Нифонтов стоя зачитал приказ об амнистии и объявил Ходулину, что он свободен. Сидевший на диване комиссар при этом сказал:
— Ну что ж, два месяца отсидел — и то хорошо. Теперь будешь умнее.