— Я не понимаю вашей позиции, Бронислав Казимирович. Почему вы так доверяете тому, что говорит Ходулин? Преступление Полговского доказано его собственными показаниями, а Ходулин в недавнем прошлом сам был на пороге суда.
— А вы почему-то всё время стараетесь выгородить Полговского, Николай Петрович. Я тоже не понимаю, зачем это вам нужно?
— После того, что выяснилось на следствии, выгородить его невозможно. Но я обязан обеспечить беспристрастный разбор дела. А вы пристрастны и готовы на всё, лишь бы найти соучастников.
— Так они же среди нас.
— Кто они, Бронислав Казимирович? Поймите простую вещь: если Полговской кого и вербовал, этот человек сам не признается. Поздно! А на Полговского нажмете — он, спасая себя, может оговорить и ни в чем не повинных. Следствие — очень тонкая штука! Тут сплеча рубить нельзя.
— Но они могут нанести нам удар в спину. Может, ещё где оружие припрятано.
— Предотвратить это обязаны мы с вами. Я лично команде и офицерам верю. А оружия на руках и в пирамидах у нас достаточно.
Ознакомившись с протоколами и заключением комиссии, Клюсс решил отстранить Полговского от должности врача и предать его военному суду за участие в тайном контрреволюционном заговоре во время пребывания корабля за границей. До отправки на территорию Дальневосточной республики содержать его в каюте под арестом.
Тремя днями позже из увольнения не вернулись рулевой боцманмат Кудряшев, машинный боцманмат Звягин и кочегар Василевский. Ещё через день их встретил на Бродвее фельдфебель Косов. Все трое были в новых штатских костюмах и при деньгах. Пригласили его в ресторан и сообщили, что уезжают во Владивосток, так как на «Адмирале Завойко» им угрожает арест. Обо всём, кроме посещения ресторана, Косов доложил командиру, добавив, что в 1919 году служил вместе с Василевским на станции Океанской в батальоне морских стрелков и что Василевский был тогда в чине прапорщика. Клюсс удивленно поднял брови, но ничего не сказал.
За последнее время изменилась политическая обстановка. Газеты сообщали о разгроме каппелевцев в Амурской области, о сдаче ими без боя Хабаровска, о наступлении Народно-революционной армии на Спасск. О том, что в Спасске укрепились японцы и белые и что там ожидается решительное сражение. Грандиозная стачка китайских моряков и докеров уже два месяца задерживает в Гонконге 166 океанских пароходов всех наций. В Пекине тоже произошли перемены. Прояпонский кабинет Лян Ши-и устранен. Упрочилось влияние чжилий-ской клики во главе с генералом У Пей-фу, которого поддерживали английские и американские империалисты.
Обстановка осложнялась с каждым днем и самым неожиданным образом. Клюсс чувствовал, что назревают крупные события и что без указаний и поддержки миссии Дальневосточной республики эти события могут трагически обернуться для его корабля. Стоит сделать незначительный промах, и китайские власти потребуют интернирования. Согласиться — значит уронить престиж Дальневосточной республики. А не согласиться — неравный бой и верная гибель.
Обо всём этом Клюсс не один раз беседовал с Павловским и выход видел лишь в немедленном личном свидании с Агаревым.
— Надо ехать в Пекин, Бронислав Казимирович. Это, конечно, риск, но пассивное ожидание событий всегда ведет к поражению. Без решительной поддержки нашей миссии мы можем оказаться висящими в воздухе. Денег нам не переводят, распоряжений и указаний не дают. Только всё разъяснений спрашивают. Ясно — нам не доверяют и совершенно не представляют, что у нас здесь происходит. Только при свидании всё это можно разъяснить и все сомнения рассеять.
— А вдруг, пока вы будете ездить, на нас нападут белогвардейцы? — возразил Павловский.
— Я уверен, что и без меня вы им дадите достойный отпор. Так вот, если даже я вернусь после сражения, и то это лучше, чем если бы я сидел здесь, а Агарев и миссия будут в неведении.
— Как хотите, Александр Иванович, но Нифонтову я не верю. Вы его оставите за себя.
— Об этом я тоже подумал, Бронислав Казимирович. Официально я должен его за себя оставить, но о моём отъезде в Пекин он знать не будет.
Павловский с недоумением смотрел на Клюсса: