— Не правда ли, очаровательный уголок, Михаил Иванович? Вы не жалеете, что поехали с нами?
Он огляделся. Маленькая площадка на выступе серой скалы, среди тонкоствольных низеньких сосенок, кроны которых образовали над ней пахнущий смолой игольчатый зонт. Кем-то, наверно очень давно, сделана небольшая низенькая скамеечка из серого полированного гранита. Скамеечка как раз на двоих, третьему места нет. Но его снова привлекла река, разбудившая такие яркие воспоминания, и он молча смотрел, как взлетала пена вокруг камня, гордо встречавшего ревущий мутный поток.
— Ну что же вы молчите? Садитесь рядом. Как хорошо, что мы наконец одни.
«Она очаровательна», — подумал штурман, встретив её ласковую вопросительную улыбку, сел рядом и взял её за руку:
— Нина Антоновна, неужели вы меня любите?
— Представьте, да… А вы?
Штурман молчал.
— Вот это мило! Интересная женщина объяснилась ему в любви, а он молчит. Скажите, что не любите, вот и ответ.
— Нет, это было бы неправдой.
— Значит, любите, — прошептала она, целуя Беловеского. Штурман взял её за плечи и посмотрел в её счастливые глаза:
— Я вам отвечу, Нина, и вы должны меня понять. Вы почти десять лет были женой морского офицера…
— А теперь соломенная вдова? Вам это не нравится?
— А я, видите, несвободен. Я на службе и о ней должен думать прежде всего.
— Михаил Иванович! Миша! Неужели вы всерьез красный? — Она рассмеялась.
— Представьте, да… И даже с сопочным стажем.
— Не думала… Я прямо не представляю вас в сопках среди партизан. Они такие бородатые, грубые, невежественные…
— Я тоже так думал, пока не попал туда. Там я увидел, что они не только бородатые. Они храбрые, выносливые, чистые сердцем, и в каждом из них живет чувство суровой справедливости. А уж если кто невежды, так это белые офицеры, несмотря на внешний лоск. Конечно, на иностранных языках, как мы с вами, партизаны пока не говорят и столовым прибором не все умеют пользоваться. Но дети их и внуки…
— Михаил Иванович, неужели вы во все это верите?
— Верю, Нина Антоновна. И не я один. Миллионы верят.
— Счастливый вы человек! А я вот думаю иначе: если это и будет, то опять не для всех и очень, очень не скоро. А мне нужно сейчас жить. Так, чтобы в моем теле каждый нерв трепетал! Ведь я женщина!
Штурман обнял её и поцеловал:
— Нельзя быть только женщиной, Нина. Да этого и не бывает. Вы должны стать для меня верным другом. Ведь правда?
— Правда, — прошептала она.
Освободившись из её объятий, штурман сказал:
— Если это правда, вы мне сейчас расскажете, кто организовал эту поездку. Я уверен, что не вы. Добровольский?
Она смотрела вниз на песок дорожки и, помедлив, ответила очень тихо:
— Одна женщина… Она недавно здесь появилась… Княжна Волконская.
— Так… Значит, она снова командует Хрептовичем, а он хочет командовать «Адмиралом Завойко»?
Она с улыбкой глянула Беловескому в глаза:
— Смотрите, как он информирован! А ещё меня спрашивает!
— Она была у вас. Чего она требовала и сколько за это обещала?
— Вы жестоки, Михаил Иванович! — На глазах Воробьевой сверкнули слезы. Беловеский тоже покраснел:
— Поймите, на карту поставлена наша дружба. А без дружбы не может быть и любви. Говорите всё, не бойтесь. Правда никому не вредила. Я должен быть уверен, что обнимаю друга, а не коварного врага.
Слезы потекли ручьем.
— Хорошо… Я скажу… Она хотела, чтобы я увезла вас сегодня…
У штурмана по спине пробежал озноб, но он взял себя в руки.
— А ночью Хрептович попытается захватить наш корабль? Хорошо, предположим, захватит. А дальше что со мной будет?
Нина Антоновна оживилась и, вытирая слезы, отвечала:
— Это предусмотрено. Вы сначала поживете у меня. Потом я вас устрою на пароход компании «Батерфильд энд Свайр». Менеджер всё для меня сделает. Будете плавать в южных морях, хорошо зарабатывать, часто встречаться со мной. Потом станете капитаном… Вот смотрите, она дала мне даже сертификат для вас…
На прекрасной бумаге по-английски было написано, что М. Беловеский прошел комиссию в апреле 1921 года во Владивостокском порту и удостоен звания второго помощника капитана Торгового флота. Возвращая бумагу, он сказал: