Плехановская улица… Застава… Завод имени Коминтерна… Там, за городом, конница Буденного громила банды Шкуро и Мамонтова.
Там, где пустовало поле, теперь дома, рабочие поселки, трамвайные линии. В низине из зарослей кустарника и дикого леса встал красивейший из парков города — Парк культуры и отдыха.
А вокруг единственного до революции, вуза — сельскохозяйственного института — вширь и вдаль, вплоть до самого парка, раскинулся Студенческий городок.
И перед главным входом в технологический институт — бронзовая фигура Ильича.
«Учиться, учиться и учиться», —
сияли золотом буквы на пьедестале.
И в школьном саду — смешной детский переполох: маленький карапуз, повизгивая, улепетывал по траве, а за ним бежал другой мальчуган и, приседая, целился мячом.
И где-то, где-то под чистым небом Родины едут Марина и Павлик. До скорой встречи!
Федор уселся у окна и раскрыл томик Маяковского:
Федор шевельнулся, отнял руку от щеки, уселся поудобнее и погрузился в чтение. Он не знал, сколько времени прошло. Его привел в себя доносящийся в окно шум. Федор вскинул голову и оглянулся. Оттого, что глаза устали от яркого света, комната показалась черной. Федор сжал веки и опять раскрыл глаза. Черный туман исчез, все было по-прежнему: на окне, белая от солнца, лежала раскрытая книга. Аркадий стоял у тумбочки и прислушивался. Все было так, как всегда, — привычно и понятно, но… что-то оборвалось внутри и томительно зазвенело. Стало неуютно и зябко.
…Федор перегнулся через подоконник, сзади привалился Аркадий. От магазина к общежитию бежала Женя. Она бежала быстро, левая рука была прижата ко лбу, голова откинута назад. Из кулька, что она держала в правой полусогнутой руке, падали один за другим розовые квадратики печенья.
Сзади нее в разных направлениях тоже бежали и быстро шли люди.
— Что же это такое? — глухо выдавил Аркадий и вцепился в плечо Федора.
И вдруг, не сговариваясь, они посмотрели туда, где за лесом в синей дымке лежал аэродром. И тут только услышали далекий рев моторов. Самолеты поднимались с земли и с низким и тревожным рокотом уходили в небо.
Федор и Аркадий сразу выпрямились и посмотрели друг на друга.
— Война, — тихо произнес Аркадий и побледнел, и как-то подобрался, замер, высоко держа поднятую голову.
…Ванин сидел у себя и набрасывал повестку дня к предстоящему — последнему в этом учебном году — заседанию партийного комитета, когда пришло известие о войне.
…Сломался карандаш, тонко распоров бумагу. Ванин поднялся. Ноги были тяжелы и непослушны. Крепко прикрыл дверь и остановился, опустив голову.
Германия напала на СССР…
…Ванин молча сидел, уронив на стол руки. Чернел равнодушный телефон… Тишина везде: в кабинете, в аудиториях. Райком не отвечал. В институте — никого. Выходной день. Каникулы.
Ванин поднялся, подошел к окну. Студенческий городок был в движении — люди выходили из трамвая, собирались кучками, растекались по всем направлениям.
Ванин быстро зашагал по кабинету. Мысли уже были ясны и отчетливы. Он думал о Родине, о земле, на которую посягнул враг. Большая, обласканная солнцем, теплая, дорогая до слез земля!..
Думая о ней, Ванин думал и о своей жизни, в которой все было главным.
В один миг он охватил все годы, связанные с партией, — от первого, брошенного в толпу юношеской рукой номера газеты «Коммунист» в Одессе в восемнадцатом году, до этой, белеющей на столе, оборванной на полуслове повестки дня…
Мощь страны неодолима! Строя будущее, народ не забывал о вражеском окружении. В памяти встало 7 ноября прошлого года. Красная площадь… Мощная лавина танков… Тяжелые орудия проползали, подняв хоботы в небо… Кавалерия — живая романтика гражданской войны — цокотом дробила площадь… И молниеносно рвали воздух самолеты.