Проходили слушатели академий. Церемониальным маршем — пехота. Артиллеристы. Курсанты танковых училищ.
Танкисты! Ванин помнит, с каким вниманием искал сына. Он шел правофланговым в третьем ряду, повернув к Мавзолею молодое мужественное лицо и развернув прямые, перетянутые ремнями плечи.
…Ванин прислушался. Гулко хлопнула входная дверь. Шаги. Ближе, ближе… В кабинет вошел Хмурый, плотно закрыв дверь, и остановился, не снимая строго надвинутой фуражки.
С минуту они молчали.
— Итак, Александр Яковлевич, — неожиданно чисто и звонко произнес Хмурый, — началось?
— Да, — тихо ответил Ванин и привычным движением сцепил пальцы на груди. — Надо созвать митинг.
В Большой технической аудитории собрались студенты, не успевшие уехать, и те, кто жил в городе, но при первом известии о войне поспешили в институт, и преподаватели, и технический персонал института.
Говорил Аркадий Ремизов. Стоя одной ногой на табуретке, коленом другой опираясь о длинный стол, перед которым недавно защищал диплом, он бросал слова, словно отрубая их прямой, негнущейся рукой.
— Любимая, родная страна! В час испытаний ты одна в нашем сердце, Родина-мать! Так прими же нашу сыновнюю клятву: умрем, а отстоим тебя! Смерть фашистской гадине!
Закончил Ремизов тем, что он, инженер, только что окончивший институт, идет добровольцем на фронт.
Внизу стояла Женя, подняв голову… Надя с упрямо сжатыми губами… Семен Бойцов с мученическим выражением… Спокойный и сурово-подобранный Федор Купреев.
Еще и еще подходили студенты…
На митинге приняли решение просить военкомат сформировать из студентов института добровольческую часть и немедленно отправить на фронт.
Ванин знал, что этого им не позволят. У страны есть армия, а институт должен жить. Жить для той же армии, для страны. Но он знал также, что это единственное сейчас правильное и естественное решение. Оно было самым главным и святым сейчас для человеческих сердец.
Первые дни войны… Толпы на улицах… Жаркое неистовство митингов… По ночам гулкая тишина улиц, недремлющие шаги патрулей.
Дни шли стремительные. Радио передавало указы правительства и первые сводки Главного командования. 23 июня германские войска после ожесточенных боев заняли Ломжу и Брест.
24 июня Советское Информбюро сообщало о боях за Гродно, Вильнюс, Каунас.
Финляндия и Румыния предоставили свои территории в распоряжение германских войск.
В сводках появилось Минское направление…
Их никто не собирал сюда. Они пришли сами в тихий кабинет Ванина и расположились у него на диванах. Окна были затемнены, теплилась лампа под абажуром; Ванин сидел на кончике стола, говорил:
— Вы вспомните слова Ленина: «Раз война оказалась неизбежной, — все для войны, и малейшая распущенность и недостаток энергии должны быть караемы по законам военного времени». Я не хочу сказать, что вы страдаете этими некрасивыми качествами — распущенностью и недостатком энергии. Знаю, они несвойственны вам. Но предупредить об этом считаю необходимым.
Подошел к Федору. Тот оседлал стул, поставленный спинкой вперед, и, опираясь на нее подбородком, сидел спокойно и плотно. Ванин коснулся рукой его волос.
— Ну что, секретарь, задумался?
Федор исподлобья глянул на него.
— О чем я думаю? Я скажу! — Федор помолчал немного. — Я часто слышу, как говорят: родной человек особенно дорог тогда, когда боишься потерять его. Так говорят те, которые не умели ценить, не замечали этого родного человека раньше. А если ценили — тогда как? Несравненно дороже он, этот родной человек, в минуту опасности! Мы ценили Родину всегда, постоянно. Она дала нам все: жизнь, знания, радость свободного труда, и потерять ее — значит умереть и самим. — Он задумался, опустил глаза, почти закрыв их. — Но мы не потеряем ее, — продолжал он, не меняя позы и не поднимая глаз. — Я не знаю, чего здесь больше, Александр Яковлевич, — любви или спокойной уверенности, веры в победу, но мы будем драться… насмерть! И если придется умереть… — Федор приподнял голову, в голосе его была упрямая сила, почти вызов, — мне незачем кривить душой, Александр Яковлевич… И я не привык прикрывать свои чувства красивой фразой… Мне дорога моя жизнь — это не такой уж пустяк, о котором не стоит печалиться… Но завтра я встану на рубеж. Родина прикажет: не сходи — и я умру, а не сойду! — Он встал, расправил плечи и, как-то странно и быстро моргая, продолжал: — Это у всех нас глубоко и прочно. Мы не любили говорить об этом. Но сейчас об этом сказать нужно. Зачем?.. — Он подумал, видимо, соображая: действительно, зачем говорить об этом, когда, наверное, это и так ясно? И вдруг как-то по-детски, чуть растерянно улыбнулся. — Потому что, Александр Яковлевич, у меня нет отца… А мне хотелось бы ему сказать об этом… Чтобы, понимаете, он был спокойным… — И, отворачиваясь от Ванина, направляясь к окну, уронил немного сердито: — Вот я взял и сказал вам…