По грязным избитым доскам станки, подпираемые десятками плеч, ползли на платформы.
— Раз, два — взяли! — кричал слесарь. — Больше жизни, высшее образование! — И весело скалил белые, крепкие зубы.
Семен ночевал тут же, в цехе.
Засыпая, он вспоминал о Наде и думал, что напрасно она поехала в деревню к тете. Лучше была бы рядом.
Он всегда так думал о ней — заботливо и по-хозяйски, словно она действительно нуждалась в его молчаливой опеке.
Виктору Соловьеву надо было ехать в московский институт. Но после энергичных хлопот матери его оставили на заводе. Виктор не мешал этим хлопотам: мать — ее не убедишь, пусть делает что хочет, ему все равно теперь.
Завод эвакуировался. Эшелоны грузились днем и ночью. Виктора валила с ног усталость. Он почернел, страшно исхудал. Его тревожила судьба Нади.
В общежитии ему сказали, что она еще не возвращалась с каникул.
А через день он узнал, что она больна воспалением легких. Он бросился на станцию. Но уже там сообразил, что поездом добираться неловко: от деревни, где жила Надя, до ближайшей станции пятнадцать километров, и дорога неизвестна. Пойти пешком, напрямик, знакомой дорогой? Правда, здесь двадцать пять километров — но что значит это расстояние? Ведь Надя ждет. Да, Виктор пойдет пешком, он не оставит Надю без помощи…
Густая и тревожная висела над городом ночь. Виктор вышел на окраину. За кладбищем остановился, прислушиваясь. Что за рокот, чьи это самолеты? В городе каждый день объявлялась воздушная тревога. Виктор ни разу не видел, как бомбили, — бомбы падали в пригородах.
Вдруг фашисты решили напасть ночью? Конечно, этот мрачный прерывающийся рокот принадлежит их самолетам. Ага, где-то далеко забили зенитки, раздался взрыв. Черт побери, если прорвутся, они обязательно начнут бросать бомбы сюда… Почему бы им действительно не бросать сюда, в это место, где находился он, Виктор Соловьев, единственный живой на этом кладбище?
Зябко подняв плечи, Виктор быстро пошел назад. Нет, он мог бы переждать этот налет, но он только сейчас вспомнил, что не предупредил начальника о своей отлучке. Какая жалость, какая жалость, ведь у него было столько времени! Они еще до обеда погрузили станки, начальник отпустил людей на ночь и сам ушел, оставив в цехе дежурного. Почему он, всегда такой предупредительный, персонально о Соловьеве не сказал: «Виктор Петрович, и вы свободны!» Виктор еще тогда подумал, что начальник чем-то недоволен. Чем? Ведь Виктор исполнительный работник, не имеет ни одного замечания. А вдруг начальник нарочно ничего не сказал о Соловьеве, желая испытать его, или ждал, что он, Виктор, сам подойдет и попросит разрешения уйти на ночь? Что же делать?.. Нет-нет, надо обязательно поговорить с ним лично, неужели это неясно?
Виктор шел, все убыстряя и убыстряя шаги. Он уже представлял, как начальник станет кричать на него за самовольную отлучку и он признается: «Да, виноват», — и даст слово больше не отлучаться.
…В дверях цеха его встретил дежурный.
— Никого нет, — сказал он.
— А… начальник?
— Еще днем ушел, вы разве не знаете?
Виктор постоял, потом медленно повернулся и побрел в темноту.
…Днем к нему пришел Семен Бойцов. Он был тоже очень худ и грязен, но весел. Вызывающе сказал:
— Надежда лежит в госпитале. Левый берег, тридцать третья школа. Она тебя, понимаешь, очень хочет видеть.
И отошел покашливая.
Виктор отпросился на полчаса. Выйдя с завода, он почти побежал.
…Семен о болезни Нади узнал вечером. Он позвонил на станцию — поезд уже отправился, следующий — через сутки.
Он выбежал из проходной завода и постучался в квартиру главного инженера. Вышла жена. Она сказала, что сумасшествие — будить человека каждую ночь. Семен оправдывался: ведь только девять часов вечера.
— Не имеет значения, — сказала женщина, — все перепутано.
— Это правильно, — устало подтвердил Семен.
Главный инженер вышел в трусах. Он выслушал Семена с закрытыми глазами, покачиваясь. Монотонно сказал:
— Не могу отпустить. Ни на час. Завтра отправляемся. В Сибирь.
Помолчал и разлепил веки.
— Так-то, Сема, Семушка…
У Семена дрогнуло сердце. Никогда начальник его так не называл. Милый, милый, сердитый начальник!
Тихо потупясь, Семен сказал:
— Это нельзя. Мне нужно. Вы поймите.
Главный инженер молчал. Он опять закрыл глаза и ждал, покачиваясь.
— Я сейчас пойду, — сказал Семен. — Двадцать пять километров. Ерунда!