В спорах, затеваемых Аркадием, Семен обычно не принимал участия: сидел тихо, словно заговорщик, переглядываясь с виновником перепалки.
Виктор ценил вкус Аркадия, давал ему свои стихи. Аркадий был скуп на похвалы и неумолим, когда обнаруживал недостатки.
— Ну что ты такое написал, Виктор, — гудел он, возвращая рукопись. — Нехорошо! Стараешься убедить читателя в своей любви к девушке, а все видят, что ты ее не любишь.
— Как так? — Лицо Виктора вытягивалось.
— Восхищаешься ее голосом, а то, о чем она говорит, для тебя неважно. Лишь бы слышать голос. И это мера уважения к девушке? Странно. Очень странно. Исправь. А еще лучше — уважай девушку.
Виктор краснел и, пробурчав что-то, прятал рукопись. Через некоторое время, оправившись от смущения, он задорно отстаивал стихотворение.
Они умолкали, не убедив друг друга. Но Аркадий опять когда-нибудь вспомнит об этом при случае. Он уже следил за каждым шагом Виктора. Вот затеяли как будто безобидную беседу о свободе и необходимости; Аркадий сидел на койке, большой, добрый, довольный. Федор мягко ходил по комнате, поглаживая затылок.
«Свобода, осознанная необходимость… Спиноза… Гегель… Формула Энгельса… Метафизика…» — и Семен старался понять: зачем все это нужно в жизни?
И вдруг Аркадий настораживался:
— Виктор, ты куда?
— Предоставляю вам свободу, — усмехался он, — а мне необходимо в институт, на семинар. Идти не хочется, но… осознанная необходимость.
— Подожди! — останавливал Аркадий. — Во-первых, ты неграмотно выражаешься: не хочется, а — осознанная необходимость. Раз тебе не хочется — значит, ты не свободен в этом своем решении.
— Нет, я не говорю этого. Мне нужно идти — и я иду.
— А все-таки не хочется?
— Ну да. Но мне надо.
— Значит, ты не свободен, — уточнял Аркадий. — Тебе не хочется, а идешь. Следовательно, это принуждение? Тогда какая же это осознанная необходимость, какая же это свобода? Отсюда вывод: общественная работа для тебя не осознанная необходимость, не свобода, а принуждение? Так?
Виктор рьяно защищался. Вступал в спор Федор. Аркадий поднимался с койки и словно вырастал — делался стройнее и выше. Подкрепляя слова сильными жестами, он отчитывал Виктора. И Семен вдруг обнаруживал, сколько простых жизненных явлений кроется в этом сухом философском термине «свобода и необходимость» — и поведение в быту, и общественные обязанности и учеба и долг.
Аркадий особенно ополчался на Виктора за его неактивное, равнодушное отношение к жизни.
— Увеличили рабочий день с семи до восьми часов, — говорил Аркадий, — и каждый простой человек у нас знает, что это необходимо. Он сознает, что это нужно. А ты не хочешь думать об этом. Ну, увеличили — и ладно. В Москве знают, что делают. Откуда у тебя это бездумье? На какой черт, извини меня, нужно твое образование, если оно все от созерцания? Равнодушие к жизни — это отвратительно, Виктор! Каждый факт нашей жизни кричит: будь начеку! Не обольщайся, не усыпляйся внешним спокойствием жизни! Думай, вникай во все: как? что? почему?
— Ты мне политграмоту не читай, — горячился Виктор. — Ты думаешь, когда нужно будет умереть за Родину — не умру?
— Умрешь, — соглашался Аркадий. — Но кому нужна эта твоя обреченность?
Виктор засмеялся:
— Эх, Аркашка! Да кому придет в голову перед лицом врага размышлять о свободе и необходимости? Я знаю, что это мой долг, и пойду. А свободно это или необходимо… не все ли равно?
— Ты опошляешь понятие долга, — мрачно резюмировал Аркадий. — Долг, готовность умереть — это свободное движение души, идущее от сознания необходимости, а не просто выполнение такого-то параграфа.
Они так и не окончили беседы. Надо было идти в институт. Ночью, перед сном, дискуссия вспыхнула с новой силой.
— Чудесно! — шумел Аркадий, хлопая ладонью по спинке кровати. — Ты мне скажи, как умирают люди?
— Я не видел. Но знаю: надо — и они идут на смерть.
— Прекрасно! Идут. А как, по-твоему, жалко им своей жизни? Нет?
— Не знаю. И не хочу знать. Надо — и все. Долг!
— Прекрасно! Долг, честь, любовь, — ты меня целый день, как деревянными шариками, стукаешь по лбу этими словами. Верно, черт возьми, красивые слова! Но они… — Аркадий не сразу и как-то приглушенно закончил, — не всегда и не везде произносимые слова.
Наступило молчание. Виктор негромко переспросил:
— Как?
Аркадий не ответил. Он сердито пыхтел в темноте.
Проснувшийся Федор приподнялся на локте и, всматриваясь в темноту, спросил:
— Аркадий, когда ты шел добровольцем на фронт, ты думал о своей жизни?